— Здесь летом кипит работа, — сказал я. — А зимой — тишина. Но мы начали пробовать добывать и зимой. Прогреваем землю паром.
— Паром? — удивилась она. — Прямо здесь, в лесу?
— Да. Я покажу позже.
Потом мы подошли к паровому молоту.
Он стоял в центре площадки, чёрный, массивный, с трубой, уходящей в небо. Пар не шёл — мы остановили его на время, но машина выглядела внушительно.
— Это вы сами сделали? — спросила Елизавета, подходя ближе и касаясь рукой чугунной станины.
— Почти, — ответил я. — Михаил, мой инженер, рассчитал и собрал. Я только подсказал идею.
— Идею? — она обернулась ко мне. — Идею построить паровой молот в тайге?
— А почему нет? — я пожал плечами. — Если есть пар, есть котёл и есть необходимость — почему бы не построить?
Она покачала головой, но в глазах её светилось восхищение.
— Вы удивительный человек, Александр Андреевич.
Я не ответил, только улыбнулся.
Мы прошли мимо кузницы, где Степан уже возился с инструментами, и заглянули в мастерскую, где Ли Вэй и его люди резали кость. Увидев нас, китаец поднялся, поклонился.
— Гостья, хозяин, — сказал он на ломаном русском. — Красивая гостья.
Елизавета слегка смутилась, но улыбнулась в ответ.
— Спасибо.
— Ли Вэй, — представил я. — Резчик по кости. И главный теневик.
— Теневик? — она вопросительно подняла бровь.
— Я его так называю, — улыбнулся я. — Увидите.
Последним я привёл её в избу, где уже были приготовлены ширма и лампа. Ли Вэй подошёл, поклонился.
— Сказка для гостьи, — сказал он. — Про лунного зайца и принцессу.
— Я не знал, что вы подготовили, — сказал я.
— Я всегда готов, — ответил он, и в его глазах мелькнула улыбка. — Для красивых женщин.
Елизавета села на лавку у печи, я — рядом. Ли Вэй зажёг лампу за ширмой, и тени начали свой танец.
Это была сказка о том, как лунный заяц искал потерянную звезду, которую уронила принцесса. Как он шёл через леса, горы, через тени и свет. Как он встретил дракона, который хотел забрать звезду себе, и как заяц обманул его, вернув звезду на небо.
Елизавета смотрела заворожённо. Я видел, как меняется выражение её лица — от лёгкого удивления до восхищения, а потом, в конце, когда заяц вернул звезду на небо, она вытерла глаза платочком.
— Я не думала, что это так красиво, — сказала она тихо. — Это… это ведь настоящее искусство.
— Я говорил вам, — ответил я. — Китайцы умеют делать чудеса.
Она повернулась ко мне.
— Теперь я верю.
Мы вышли из избы.
Стемнело, но в форте было светло — свет из окон падал на снег, и двор казался залитым тёплым, золотистым светом. Мы пошли ко мне в избу, где меня уже ждала Авдотья. На столе стояли пироги — с рыбой, с мясом, с ягодами. Чайник дымился, и в нём заваривался душистый, травяной чай.
— Вы не говорили, что у вас такие умелые повара, — улыбнулась Елизавета, садясь за стол.
Мы ели, пили чай, разговаривали. О форте, о делах, о планах на будущее. Елизавета рассказала, что её отец заинтересовался моими работами и готов помочь с поставками железа и оборудования.
— Если вам нужно что-то для прокладки труб или для новых машин — я могу устроить, — сказала она. — Отец имеет связи.
— Спасибо, — ответил я. — Это будет очень кстати.
Она помолчала, глядя на огонь свечи.
— Вы не жалеете? — спросила она.
— О чём?
— Что остались здесь, а не вернулись в город.
Я отложил ложку, посмотрел на неё.
— Нет, — сказал я. — Здесь я нашёл своё место. И людей, за которых стоит жить.
Она смотрела на меня долгим взглядом. В свете свечи её лицо казалось мягким и тёплым, и я вдруг подумал, что, возможно, я нашёл не только место.
— Я рада, — сказала она наконец, и в её голосе мне послышалось что-то большее, чем просто вежливость.
Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ.
За окном тихо падал снег. Большие, пушистые хлопья кружились в свете керосиновой лампы, оседая на подоконнике, на крыше, на всём белом, заснеженном мире, который лежал за стенами форта.
Мы сидели у печи — рядом, близко, почти касаясь друг друга плечами. Елизавета Петровна держала в руках кружку с остывшим чаем, но не пила, просто смотрела на огонь. Я тоже молчал.
Тишина была не тягостной, а какой-то особенной — уютной, тёплой. Как будто мы знали друг друга не несколько месяцев, а всю жизнь.
А потом…
Я наклонился к ней — медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, если она этого захочет. Но она не отстранилась. Она подалась вперёд сама, и наши губы встретились.
Поцелуй был лёгким, тёплым, почти невесомым, как падающий снег за окном. И в нём было всё — и благодарность, и надежда, и что-то большее, чему я пока не находил слов.