В те пасмурные февральские дни Кишинев был заполнен греческими этеристами. Их можно было встретить на улицах, в магазинах и других общественных местах. Чаще они собирались группами и о чем-то спорили оживленно. Возникшее еще в 1814 году в Одессе тайное общество греков «Филики Этерия» (Дружеское общество), центр которого к 1820 году переместился в Кишинев, готовилось к восстанию против турецкого владычества. К этому времени вождем общества стал выходец из греческой аристократической семьи генерал русской службы Александр Ипсиланти. Участник наполеоновских войн, в боях под Дрезденом потерявший правую руку, он был некоторое время флигель-адъютантом императора Александра I. «Безрукий генерал», как его звали в Кишиневе, отличался высокомерием и тщеславием, а поэтому часто окружал себя людьми невысоких принципов.
Пушкин с шумом вошел в квартиру, порывисто обнял Михаила Федоровича, а затем Раевского, сообщил:
— Только что видел главного этериста, стремглав промчавшегося на тройке.
Михаил Федорович хорошо знал Ипсиланти, поэтому Раевский его спросил:
— Михаил Федорович, у Ипсиланти есть задатки полководца?
Пока Орлов собирался с мыслью, Пушкин не удержался:
— Это Пфуль в наполеоновской треуголке.
Михаил Федорович рассмеялся, он начал говорить, что подобные толки об Ипсиланти правдоподобны. В это время в кабинет приоткрылась дверь, слуга доложил:
— Генерал Ипсиланти…
— Простите, — бросил хозяин и быстро пошел навстречу.
— Однако легок на помине, — заметил Пушкин, а через минуту дверь вновь открылась.
— Милости просим, Александр Константинович, — пригласил гостя Михаил Федорович, пропуская его впереди себя.
В комнату вошел высокий, стройный мужчина. Лысина на голове и отсутствие правой руки не портили его внешности. Молча сделав кивок в сторону Пушкина и Раевского, гость опустился в кресло, через минуту поднялся, подошел к Пушкину, подал ему руку и, как бы извиняясь, сказал:
— Простите, я вас не узнал, господин Пушкин.
— Не мудрено, — блеснул глазами Пушкин, подхватив на руки котенка, вертевшегося у его ног.
— Знакомьтесь, Александр Константинович, — Орлов показал рукою в сторону Раевского, — это главный учитель моей дивизии — Владимир Федосеевич Раевский. Помните песню «Судьба нам меч вручила», которую пели наши солдаты в двенадцатом году? Это его слова.
Ипсиланти на это ничего не ответил и тут же заторопился:
— Мне пора уходить, Михаил Федорович, меня там ждут. Я зашел, чтобы проститься с вами перед дальней дорогой. Завтра в путь… Я уезжаю, чтобы подарить свободу моему народу…
— Александр Константинович, вы можете рассчитывать на меня, — поднявшись со своего места, громко сказал Пушкин.
— Я надеюсь, что вы будете не одним русским, желающим оказать помощь моему народу.
— Успеха вам, Александр Константинович, — пожелал Орлов. — Я буду рад, если императорское величество соблаговолит оказать вам помощь. Моя дивизия к тому готова, — и, глядя на Пушкина, улыбаясь, добавил: — А в отношении волонтеров, надеюсь, что они будут. Фамилию первого вы уже знаете…
Как потом стало известно, Пушкин действительно имел намерение лично (как впоследствии английский поэт Байрон) принять участие в освободительном движении греков.
Проводив гостя, Михаил Федорович возвратился в комнату и, глядя на Раевского, спросил:
— Полагаю, Владимир Федосеевпч, что сейчас нет необходимости продолжать отвечать на ваш вопрос. Вы человек проницательного ума, и если не все, то многое уразумели.
На второй день Ипсиланти перешел русско-турецкую границу, оказался в Яссах. С территории Бессарабии через Прут в Валахию переправилось более тринадцати тысяч этеристов.
Южные декабристы с пристальным вниманием следили за борьбой этеристов, выражали им горячее сочувствие. Они надеялись, что восстание греков приведет к русско-турецкой войне, что, в свою очередь, создало бы в России благоприятные условия для начала вооруженного восстания. Но это понимало и царское правительство. Напуганное революционным движением в Европе, оно стало опасаться греческого национально-освободительного движения. Александр I вначале сочувственно относился к этерии, потом резко изменил к ней свое отношение. По мнению Раевского, восстание греков «пробудит… народный сои и гидру дремлющей свободы» в России.
В стихотворении, посвященном этим событиям, он пишет:
Пушкин также внимательно следил за событиями в Греции и писал: «Дело Греции вызывает во мне горячее сочувствие», и: «…ничто еще не было столь народно, как дело греков…»
После того как этеристы потерпели поражение, Пушкин, зная истинные причины поражения, в повести «Кирджали» писал: «Александр Ипсиланти был лично храбр, но не имел свойств, нужных для роли, за которую взялся так горячо и неосторожно. Он не умел сладить с людьми, которыми принужден был предводительствовать. Они не имели к нему ни уважения, ни доверия…»
Дружеские отношения Пушкина с Раевским поддерживались с первых дней знакомства и до ареста Раевского.
Уже потом, в январе 1826 года, когда великий поэт находился в Михайловском и, узнав о событиях 14 декабря и последовавшей за ним волне репрессий, прокатившейся по всей стране, в письме к Жуковскому писал, что объявлена опала также и тем, кто имел какие-либо сведения о заговоре и не донес. «Но кто же, кроме полиции и правительства, не знал о нем? О заговоре кричали по всем переулкам, и это одна из причин моей безвинности. Все-таки я от жандарма еще не ушел, легко можно уличить меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвиненных… В Кишиневе я был дружен с майором Раевским…»
Не знал тогда поэт, что в окрестностях Михайловского о нем тайно собирал сведения агент-осведомитель Бошняк, присланный из Петербурга. Он имел открытый лист на арест Пушкина, если будет обнаружено, что Пушкин «возмущал к вольности крестьян…». Достаточно было какого-либо наговора, и поэт был бы арестован. Тайный агент ничего крамольного не обнаружил. Открытый лист случайно оказался неиспользованным. Однако Пушкин, ожидая обыска и ареста, уничтожил свои дневники кишиневских лет. Нет сомнения, что в них мы бы нашли любопытные детали о его дружбе с Раевским.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
«…ОРЛОВ НЕДЮЖЕГО ПОКРОЯ…»
В Кишиневе все знали дом таможного сборщика пошлин, берегового капитана Михалаке Кацике. В гостеприимном доме не раз бывали Раевский и Пушкин. С обаятельным и прогрессивно настроенным хозяином их познакомил генерал Пущин, постоянный посетитель дома Кацике. Вокруг Кацике группировались просвещенные люди города. Вечерами в доме велись разговоры на самые различные темы.
На одном из вечеров весной 1821 года генерал Пущин преднамеренно завел разговор о масонах. Он уже давно задумал создать масонскую ложу в Кишиневе.
Масонство, история которого уходит в глубину веков, покрыта мраком подлинных и мнимых тайн, является организацией мирового толка. Даже многие организаторы масонских лож мало знают или вообще не знают истинных целей масонов, скрываемой за лозунгами братства, любви, равенства и взаимопомощи. Не знал, очевидно, этого и генерал Пущин. Его предложение о создании ложи было одобрительно встречено присутствующими на том вечере. Большинство из них уверовало, что ложа будет заниматься просветительством, способствовать нравственному совершенствованию. Прошедшая Отечественная война всколыхнула людей, объединила их, но после нее начался застой в общественной жизни. И чтобы выйти из застоя и затворничества, прогрессивно настроенные люди стали объединяться в различные кружки, союзы. Даже в армии после ее заграничного похода создавались «бытовые» артели, а на самом деле они были идейным содружеством вольнодумных офицеров.