Орлов подошел к столу, за которым сидел Александр I, и, положив ему на стол бумагу, сказал:
— Здесь капитуляция Парижа, ваше величество.
Александр взял бумагу, с явным удовольствием прочитал ее, а потом, сложив ее и сунув под подушку, сказал:
— Поцелуйте меня; поздравляю вас, что вы соединили имя ваше с этим великим происшествием…
Казалось, все хорошо складывалось для Орлова. Почет, слава, уважение самого императора. Но все это не пошло ему впрок. Он не мог быть покорным слугой бесправия и деспотизма.
Еще в 1817 году Орлов вступил в члены веселого литературного общества «Арзамас». По установившемуся обычаю каждый новый член произносил надгробное слово одному из живущих членов. Орлов поступил по-другому. Он выступил с серьезной речью, в которой сказал, что недостойно мыслящим людям заниматься пустяками и литературными препирательствами, когда кругом так много важных дел. Тогда он предложил: во-первых, создать журнал, «коего статьи новостью и смелостью идей пробудили бы внимание читающей России», во-вторых, представить каждому из живущих не в столице членов учредить в месте его пребывания филиальное общество… и таким образом покрыть всю Россию сетью отделений.
Орлова никто не поддержал, и тогда он решил действовать самостоятельно. Задумал образовать тайное общество «из самых честных людей, для сопротивления лихоимству и другим беспорядкам», назвав его «Обществом русских рыцарей». Разработал устав общества и собирался представить его на утверждение царю. Но и в этом деле его постигла неудача.
В ноябре 1815 года Александр I даровал царству Польскому конституцию, учреждавшую автономное самоуправление, а собственный народ оставил в прежнем состоянии, Орлов сильно возмутился. Составил царю гневное письмо и начал собирать под ним подписи влиятельных лиц. Царь узнал об этом, призвал Орлова и потребовал составленное им письмо. Предчувствуя недоброе, Орлов, чтобы не подводить лиц, подписавших его, сказал, что письмо потерялось. Это было последнее свидание царя со своим любимцем. Более того, Орлова удалили из Петербурга и назначили начальником штаба 4-го корпуса в Киеве.
Дабы иметь возможность пропагандировать идеи Союза благоденствия, он вступает в Киевское отделение библейского общества, где вскоре его избрали вице-президентом общества. В августе 1819 года на торжественном собрании общества он выступил с речью: «Во всяком времени, во всякой земле родится несколько людей, образованных как бы нарочно природою, чтобы быть противниками всего изящного и защитниками невежества. Их нельзя назвать злоумышленниками, они только заблуждаются и часто с чистейшими намерениями стараются достигнуть пагубнейшей цели… хулители всех новых изобретений, враги света и стражи тьмы… Сии политические староверы руководствуются самыми странными правилами: они думают, что вселенная создана для них одних, что они составляют особый род, избранный самим промыслом для угнетения других, что люди разделяются на две части: одна, назначенная для рабского челобития, другая — для гордого умствования в начальстве… В сем уверении они стяжают для себя дары небесные, все сокровища земные, все превосходство и нравственное и естественное, а народу предоставляют умышленно одни труды и терпение… Они называют учение — излишеством, а невежество — источником блаженства».
В заключение речи Орлов, призывая не жалеть никаких средств для просвещения парода путем создания школ взаимного обучения, сказал: «Я, с моей стороны, готовый жертвовать и своим имением и собою для исполнения сего предприятия».
Речь Орлова стала широко известна и ходила по рукам в списках. Будущее России Орлов связывал с освобождением крестьян. Он образно сравнил Россию с исполином, изнемогающим от тяжкой внутренней болезни. Он верил, что «рано или поздно честность, ум, добродетель должны взять верх».
Орлов предложил открыть в Киеве бесплатную приходскую школу на триста мест для сирот и детей бедных родителей.
Прочитав речь Орлова, Вяземский в письме к А. Тургеневу писал: «Читал ли ты библейскую речь Орлова?.. Я ее читал с отменным удовольствием: много неправильности в слоге, но всегда сила, всегда живость, везде отпечаток ума доброго и души плотной… Как ловко отделался он от церковного пустословия… Ну, батюшка, оратор! Он и тебя за пояс заткнет: не прогневайся. Вот пустили козла в огород!.. Я в восхищении от этой речи и все еще в надежде, что она так с рук ему не сойдет… Орлов недюжинного покроя…»
Из Киева Орлов делился мыслями со своей сестрою: «…Я вижу славу вдали, и, может быть, когда-нибудь я добуду немного ее. Жить с пользою для своего отечества и умереть, оплакиваемый друзьями, — вот что достойно истинного гражданина, и если мне суждена такая доля, я горячо благодарю за нее Провидение».
Как-то в Петербурге открылась видная вакансия начальника штаба гвардейского корпуса, и друзья хотели рекомендовать кандидатуру Орлова, он разгневался: «Вы меня знаете: похож ли я на царедворца и достаточно ли гибка моя спина для раболепных поклонов? Едва я займу это место, у меня будет столько врагов, сколько начальников…»
Оказавшись командиром дивизии, Орлов почувствовал в своих руках реальную силу, необходимую для осуществления революционных планов. «У меня 16 тысяч под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих… С этим можно пошутить», — писал он Александру Раевскому.
В Кишиневе квартира Орлова была как бы центром вольнодумства. «У нас, — писала жена Орлова брату, — беспрерывно идут шумные споры — философские, политические, литературные и др…»
Раевский сидел в кабинете Орлова и, пока генерал читал бумаги, принесенные адъютантом, старался догадаться, зачем его вызвал генерал.
Несколько минут спустя Орлов отпустил адъютанта, повернулся к Раевскому, добродушно спросил:
— Как дела, Владимир Федосеевич?
— «О деле судят по исходу», — говорил Овидий, а до исхода еще далеко, — ответил Раевский, имея в виду их общие дела по Союзу благоденствия.
Орлов улыбнулся, сказал:
— Это верно, как и то, что вы однажды упрекали Пушкина за употребление им в сочинениях имен не русских, а римских исторических лиц, а сами сейчас привели слова Овидия, тогда как на сей счет есть замечательная русская поговорка, надеюсь, слыхали: «Цыплят по осени считают»?
— Согласен, Михаил Федорович, согласен.
— Вы, очевидно, догадались, зачем я вас пригласил?
— Точно знаю, что не для игры.
Орлов, пододвинув к себе папку, раскрыл ее, нашел нужную бумагу, быстро пробежал глазами и отложил в сторону, перешел на доверительный тон:
— Не знаю, как кого, а меня, Владимир Федосеевич, угнетает то, что в наших полках большое количество беглых и дезертиров. Долго я не мог постичь причину того, а теперь, кажется, постиг. Прежде чем принять меры против этого бедствия, решил иметь совет с вами, узнать ваше мнение на сей счет. Вы стоите ближе к солдатам. В штабе мне подготовили справку о побегах за последние четыре месяца, я взял этот период времени потому, что четыре месяца назад была введена смертная казнь за побег. Вы думаете, что это помогло? Количество побегов уменьшилось? Нисколько. Наоборот, возросло. Вот в чем вся трагедия.
— Меня всегда это волновало, Михаил Федорович. Я пришел к выводу, что одной из причин, и, быть может, главной, есть то, что в полках созданы невыносимые условия для солдат: кормят отвратительно, за малейшую провинность избивают, а жаловаться нельзя, ибо малейший ропот есть преступление, за которое следует такое же жестокое наказание. Ничего подобного нет ни в одной армии мира… Позор…
— Что же делать? — спросил Орлов и встряхнул колокольчиком.
Тотчас на пороге появился слуга:
— Что изволите, ваше превосходительство?
— Пожалуйста, бутылку вина и фруктов, — распорядился хозяин и порывисто поднялся со стула, зашагал по кабинету. Чувствовалось, что в душе генерала все кипело, его благородное красивое лицо покрылось испариной. Но уже через минуту он решительно взмахнул рукою и словно отрубил:
— Так далее продолжаться не может! Во всяком случае. в моей дивизии…