Восстание в Петербурге, а затем Черниговского полка на Юге потрясло русскую монархию. Монарх и его прислужники начали по всей стране выискивать и судорожно хватать заговорщиков и их единомышленников, свозя в Петербург, в крепость. Когда уже большинство их томилось в казематах, в Петербурге вспомнили, что в Тираспольской крепости сидит вольнодумец Раевский. Срочно потребовалось установить степень причастности его к восставшим. В Тульчин за следственным делом Раевского был командирован специальный фельдъегерь; 5 января 1826 года генерал Сабанеев послал к Раевскому в каземат вопросные пункты с небольшим письмом:
«Начальник Главного штаба армии известил меня, что по произведенному исследованию относительно членов общества из показаний некоторых лиц, к оному принадлежащих, видно, что и Вы принадлежите к тому же злоумышленному скопищу, почему по воле г-на главнокомандующего армией приписываю Вам ответить на нижеследующие пункты.
1. Какая цель тайного общества, к которому Вы принадлежали или принадлежите, и какие предположены к исполнению оной?
2. Кто из членов, составляющих то общество, Вам известен лично или по переписке, или только по слухам?»
Еще два вопроса. В последнем Сабанеев спрашивает, кто навещал Раевского в крепости и что представляли эти свидания?
На первые три вопроса Раевский дал отрицательные ответы, а на последний ответил, что приходили рабочие по починке стекла и печки.
Получив письменные ответы Раевского, Сабанеев пи одному из них не поверил, запечатал конверт и нарочным отправил в Тульчин, в штаб армии.
В Петербурге следственным делом Раевского не удовлетворились, потребовали доставить туда самого Раевского. потому что там уже кое-кто из задержанных дал показания, что он состоял в тайном обществе.
Однажды утром, когда в камере еще было темно, Раевский проснулся от скрипа открывающейся двери. С фонарем в руках, в шинели, покрытой снегом, в камеру вошел комендант крепости, подполковник Сирпоти, которого Раевский знал еще прежде.
— Одевайтесь, господин майор!
— По какому случаю?
— Приказано доставить вас в Петербург.
— Это для меня большая честь. Не знаете, по какой надобности?
— Сие мне неведомо.
— В Петербург? — Раевский задумался, собирая свои немудреные вещи. — Говорят, там что-то произошло. Может, вы, господин комендант, имеете какие-то сведения?
— Новый император Николай теперь правит там.
Более десяти суток Раевский был в дороге, и только в первых числах февраля 1826 года его доставили в Петербург.
Первый устный допрос Раевскому учинил генерал Левашов. На столе перед генералом лежала справка: «Полковник Пестель говорит, что 32-го егерского полка майор Раевский принадлежал к Союзу благоденствия прежде объявления об уничтожении оного в Москве, но что после того не было с ним никаких сношений… 4. Генерал-интендант Юшневский и полковники Аврамов и Бурцев и майор Лорер, подполковник Комаров показывают, что сей Раевский к тайному обществу принадлежал». Назвав фамилии последних, Левашев спросил:
— Эти лица знакомы вам?
— Да.
— Расскажите все, что вам известно о тайном обществе, к которому вы принадлежите?
— В тайном обществе я не состоял.
Генерал пододвинул к себе справку и, прочитав четвертый пункт, молча уставился на Раевского.
— В тайном обществе я не состоял, и никто не может сие доказать…
На этом допрос прервался: генерала позвали к императору.
Не получив положительных ответов, Левашев приказал отправить Раевского в каземат, куда вскоре последовал священник Мысловский для увещевания.
Ознакомившись с узником, Мысловский передал ему якобы слова государя: «Если бы эти люди спросили у меня конституции не с оружием в руках, я бы посадил их по правую руку от себя».
Священник внимательно глядел на узника, заранее стараясь определить, какое впечатление на него произвело царское высказывание.
Раевский не спешил с ответом. Он сам задал вопрос Мысловскому:
— Скажите, пожалуйста, святой отец, как вам ведомо, сейчас в камерах находится несколько сот тех, кто не просил конституцию с оружием в руках, кого же из них его императорское величество посадил по правую руку от себя?
Мысловский не ожидал такого вопроса, помахал головою, сказал: «Дерзко, дерзко». Больше в каземате Раевского его уже никогда не было.
Сразу после ухода священника ему принесли «Вопросные пункты», на которые он быстро ответил и приступил к составлению своего «Оправдания», которое закончил к 22 февраля.
В каземате стоял тяжелый воздух. Огромной толщины стены, намокшие во время наводнения 1824 года, покрылись зеленоватой плесенью. «Тяжела была жизнь в Петропавловской крепости, — вспоминал потом Раевский. — Тюфяк был набит мочалом, подушка тоже, одеяло из толстого солдатского сукна. Запах от кадочки, которую выносили один раз в сутки, смрад и копоть от конопляного масла, мутная вода, дурной чай и, всего тяжелее, дурная, а иногда несвежая пища, и, наконец, герметическая укупорка, где из угла в угол было только 7 шагов».
На допросы первое время водили после двенадцати часов ночи. На них применялись различные ухищрения, чтобы вынудить признание. «Нас, как собак, уськали и травили друг на друга, — говорил Михаил Бестужев, — заставляли оправдываться в небылицах, ловили каждое необдуманное слово, всякое необдуманное выражение и, ухватясь за него, путали, как в тенета, новую жертву».
Камера Раевского находилась рядом с камерой декабриста Басаргина. Узникам иногда удавалось перекинуться несколькими фразами.
Раевский находился в 3-м номере Кронверкской куртины. Окно его было против дома, принадлежавшего бывшему коменданту. 13 июля в четыре часа утра он услышал какой-то необыкновенный шум и взглянул в зарешеченное окно, увидел на валу толпу людей возле деревянной платформы, а рядом два столба с перекладиной на них.
«Вслед за тем рота Павловского гвардейского полка вошла в ворота и стала лицом к дому. Через несколько минут въехало двое дрожек. На одних был протопоп Казанского собора, на других — пастор. Они вошли в дом. У дверей дома стояло шесть человек часовых. В этом доме находились, как все это я узнал после, Пестель, Сергей Апостол-Муравьев, Рылеев, Каховский и Бестужев-Рюмин…»
Эту страшную картину казни пяти декабристов, пяти его единомышленников видел Раевский и рассказал потом о ней.
За несколько дней до казни царствующий император, находясь в Красном Селе, говорил, что он в своей конфирмации удивит мир своим милосердием. И удивил!
Среди казненных и сосланных декабристов были друзья Пушкина. Он очень переживал за них. В одной из черновых строф X главы «Евгения Онегина» он вспоминает места, где жили южные декабристы: