Война не ослепила Раевского. Он по-прежнему проявлял интерес к насущным вопросам жизни. Часто вспоминал своего друга Батенькова, с которым «остались друзьями и обещались сойтись, дабы… привести идеи… в действо». О его судьбе ничего долго не знал и только на подступах к Парижу ему стало известно, что бригада, в которой служит Батеньков, рядом. Загорелся желанием увидеть друга. И вскоре такой случай представился. Во время затишья между боями Раевский верхом на лошади прибыл на позиции 13-й бригады, в которой служил Батеньков. Остановив лошадь возле позиций одной из батарей бригады и увидев там офицера, спросил:
— Будьте любезны, укажите мне, где находится господин Батеньков Гавриил?
— Вы кто ему будете? — в свою очередь, спросил офицер.
— Я его друг.
— Вот как, — протянул офицер. По голосу офицера Раевский определил, что что-то случилось, насторожился. — К большому сожалению, ваш друг намедни погиб… — сказал офицер.
Потом он поведал, при каких обстоятельствах погиб Батеньков, но Раевский словно его не слышал, и только когда тот замолчал, спросил:
— Кто может мне показать его могилу?
— Никто, он мертвым попал в стан неприятеля…
Тяжело переживал Раевский гибель друга, но, как потом оказалось, Батеньков не погиб, а тяжело раненным попал в плен. Вот его слова: «Мы стреляли, французы валились. Мы стреляли, а французы падали и приближались: французы были близко; товарищ, чтобы спасти пушку, отъезжал; у меня осталось только два канонира. Я сам приложил фитиль и от удара упал, меня проходящие французы кололи, но мне не было больно, когда же штык попал под чашечку колена, я потерял память».
Вместе с другими пленными Батеньков оказался на юге Франции в госпитале.
Вернувшись в полк, Раевский продолжал сражаться. Об этих днях войны он позже рассказал: «О собственных чувствах я скажу только одно: если я слышал вдали гул пушечных выстрелов, тогда я был не свой от нетерпения и так бы и перелетел туда… Полковник это знал, и потому, где нужно было послать отдельно офицера с орудиями, он посылал меня. Под Бородином я откомандирован был с двумя орудиями на «Горки». Под Вязьмой я действовал отдельно, после Вязьмы — 4 орудия на большую Московскую дорогу, по которой преследовали корпус Даву… Конечно, я получил за Бородино золотую шпагу с надписью «За храбрость» в чине прапорщика; Аннинскую — за Вязьму, чин подпоручика — за 22 сентября и поручика за авангардные дела… От Вязьмы началась погибель или мор несчастных, которых этот тиран завел в Россию, в Москву. Сражение при Малом Ярославце решило участь французов, и он пошел обратно по опустошенному и безлюдному пути… Направо и налево от дороги сидели и валялись кучи умирающих французов, поляков, итальянцев и даже испанцев… Наполеон, это чудовище, бич человечества, бросил армию, дорогою сказал несколько ласкательных слов легковерным полякам и ускакал в Париж. Там кончилась война. Эта страшная драма, где принесено в жертву для потехи зверских наклонностей и театральной славы одного чудовища более 500 тысяч неповинных жертв!.. Я бы спросил, что чувствовал Наполеон, когда после Бородинского сражения сорок тысяч трупов и раненых стонущих и изнемогающих людей густо покрывали поле, по которому он ехал? А сколько тысяч семейств оплакивали преждевременную потерю отцов, детей, братьев, мужей, любовников, опору семейств, и все эти несчастья от произвола, от жажды владычества одного. По расчету самому точному, три миллиона в продолжение его владычества было кон-скриптов, которые все погибли в войнах и походах. Почему человека, гражданина за убийство одного только такого же гражданина, женщину за убийство своего младенца наказывают смертью… а смертоубийство массами называют победою?.. Несправедливая война, и вообще война, если ее можно избежать договорами, уступками, должна рассматриваться судом народным, и виновников такой войны предавать суду и наказывать смертию…»
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
КРУЖОК «ЖЕЛЕЗНЫЕ КОЛЬЦА»
Тайное общество декабристов дало толчок общественной инициативе, пробудило к жизни новое поколение борцов за свободу.
После победы в Отечественной войне армия, как и вся страна, была предоставлена императором в распоряжение жестокого временщика генерала Аракчеева и его подручных, которые не церемонились с прогрессивно настроенными офицерами и солдатами. Их начали изгонять из армии. Необузданная муштра, жестокая палочная дисциплина тяжело давила на все передовое. Служба в армии становилась невыносимой. «Лучше в свете не родиться, чем в солдатах находиться», — ходила поговорка.
В 1815 году молодой поручик Раевский, служивший в составе русских войск за границей, вернулся, как он говорил, в «свои пределы» и получил назначение к новому месту службы. Ему очень хотелось заехать в имение отца и порадовать его, а также сестер своими наградами. Но маршрут, указанный в его подорожной, проходил вдали от родного дома, и нарушить его он не мог. Долг службы у него всегда превыше всего.
В низовье реки Смотрич, левого притока Днестра, в конце XI столетия возник город Каменец-Подольский, вошедший в состав Киевской Руси. В 1815 году в этом городе находилась главная квартира 7-го пехотного корпуса, туда адъютантом к начальнику артиллерии корпуса прибыл Владимир Раевский. Он в отличие от своих новых коллег по службе быстро ознакомился с городом, изучил его историческое прошлое.
В один из воскресных дней в квартире Раевского собрались его новые друзья. Высокий, чуть сутуловатый адъютант командующего 7-м пехотным корпусом Приклонский, капитан квартирмейстерской части штаба корпуса Кисловский, штабс-капитан Тамбовского пехотного полка Губин, инспектор Подольской врачебной управы Доктор Диммер. Они уже не раз бывали в гостеприимной квартире Раевского. Вели оживленные беседы на различные темы, но чаще всего играли в карты. Карты были главным развлечением не только среди офицеров, за картами проводили время и знатные господа. Сегодня штабс-капитан Губин пришел последним, поздоровался с друзьями, положил на стол колоду новых игральных карт, весело сказал:
— Сегодня, господа, играем только на интерес. Карты принес совершенно новенькие…
— Нет-нет, — возразил Раевский. — Сегодня я предлагаю иной план. Давайте все вместе осмотрим наш необычный город, его достопримечательности. Вы даже не подозреваете, в каком замечательном городе мы служим.
— Напрасно потеряем время, кругом немые камни, — не сдавался Губин.
— Камни тоже могут рассказать о многом, если уметь их слушать, — не соглашался Раевский. — Да будет вам известно, господа, что город, в котором мы имеем честь находиться, в начале XV века был захвачен Польшей, превращен в крепость, а в XVII — Турцией, а потом снова отошел к Польше и только в 1793 году опять вошел в состав Руси. Разве это не интересно?
— Откуда у тебя такие познания? Я второй год здесь живу и впервые сие слышу.
Раевский заулыбался:
— Можно и сто лет прожить и ничего не знать, а не зная — не полюбишь. Я где-то недавно прочел умное изречение, что «любить отечество велит природа, бог, а знать его — вот честь, достоинство и долг».
Губин все еще был уверен, что игра состоится, и с удовольствием тасовал новую колоду карт, но Приклонский и Диммер поддержали Раевского.
Всегда задумчивый Кисловский сидел с книгой у окна и что-то читал, участия в разговоре не принимал. К нему подошел Диммер, взял из его рук книгу, спросил:
— А ваша светлость что предлагает?
Кисловский толком не знал, о чем идет речь, тем не менее заявил:
— Как вам ведомо, господа, я всегда и во всем согласен с Владимиром, он ведь у нас поэт. Вот, пожалуйста. — И тут же взял со столика лист бумаги, вслух прочитал: