Вдали от друзей и от привычной военной жизни Раевский оказался на распутье, «в море суеты блуждая», он все чаще и чаще задумывался о смысле жизни. Охватившее его упадническое состояние дало толчок к написанию литературной сюиты «Ночь».
«Близко полуночи!.. Ничто не прерывает молчания и размышлений моих, один, окруженный сном и безмолвием, я обращаю мысль мою к протекшему… На крыльях мечты я переношусь в то счастливое время, когда я обладал счастливой беспечностью!.. Кровавый источник лился передо мной; в слепоте моей я видел одну славу, а зов трубы военной заглушал глас совести, чувства и рассудка. Ценою счастья, здоровья и свободы я заплатил за неопыт мой… Природа или случай, сотворя человека, наложили на рассудок и мысли тяжелый спуд, под коим тяготится и не может восстать сила и дерзновенные замыслы, постигнуть истину и начало!.. Для меня исчезли наслаждения, но я радуюсь будущим, когда свет лучезарный и непостижимый оку осветит взор моего заблуждения. Я радуюсь с приближением той минуты, когда я поравняюсь с царем, вельможею и несчастным рабом…»
В «Часе меланхолии» есть такие строки:
Необыкновенно энергичный, вечно стремившийся к чему-то новому, неизвестному, какое-то время Раевский не может найти себе места. Но это продолжалось недолго. В «Послании к другу он рисует себя ироническими красками:
В те дни, пока Владимир жил в доме отца, Федосий Михайлович купил кучера и башмачника у соседнего помещика.
— Совсем недорого, — похвастался отец.
Владимир покраснел, грозно посмотрел на отца.
— Вы, отец, совершили преступление, — резко сказал он.
— Какое? Всю жизнь работников продают и покупают.
— Только у нас в России творится сие варварство, отец. Пора этому положить конец. Человек — это не вещь, не лошадь или пес. Это ужасно!
— Ко мне, Владимир, люди охотно идут, я их не обижаю. Ты сам это знаешь. А вот наш сосед помещик Тюфер Макёра заковывает своих провинившихся крестьян, и они так и работают в железках…
— Казнить его надобно за такое. Без суда и следствия казнить!
Владимир так разволновался, что говорить был не в силах. Отец что-то толковал о существующих порядках и обычаях, но сын, казалось, не слышал слов отца, а потом примирительным тоном объяснил:
— Фабрики и заведения наши, приводимые в действия рабами, никогда не принесут такой выгоды, как вольными, ибо там — воля, а здесь — принуждение; там договор и плата, здесь — необходимость; там — собственный расчет выгоды и старание, здесь — страх наказания только. Безмолвное повиновение ожесточает, не приводит к другому способу пропитать и удовлетворять нужды свои, как через грабеж и воровство; отсюда проистекает начало уголовных преступлений…
Федосий Михайлович внимательно выслушал сына, а потом сказал:
— Я вижу, Владимир, учение тебе во вред пошло. Ни от кого из твоих братьев и сестер я ничего подобного не слышал. С отцом, конечно, ты можешь говорить, но упаси тебя бог где-либо на людях… Сразу донесут.
— Ты прав, отец, аракчеевщина свирепствует везде. Когда я был в Курске, то там мне знакомый поэт рассказывал, что и цензура начала сильно свирепствовать. Некоего цензора Красовского называют даже цензурным террористом. Он не только не разрешает в недели поста помещать стихотворения, воспевающие любовь, но убивает любую живую, яркую строку. Сказывают, что против Строк «улыбку уст твоих небесных ловить…» он написал, что «женщина недостойна того, чтобы ее улыбку называть небесной…».
Цензурный гнет испытывал и Пушкин. В одном из писем Александру Бестужеву он писал: «Кланяйся от меня цензуре, старинной моей приятельнице, кажется, голубушка не поумнела».
В имении отца Владимир прожил больше года. И все это время отец настаивал, чтобы сын вернулся в армию, где, по его, отцовскому предположению, сына ждет большая военная карьера. Владимир не говорил ни да, ни нет. Принять окончательное решение помог случай. К отцу приехал в гости его бывший командир, генерал от кавалерии Воинов, который после долгой беседы с Владимиром сумел уговорить его подать рапорт о зачислении в кавалерию, пообещал взять своим адъютантом. Вскоре Раевский двинулся навстречу своей судьбе.
В последний день перед отъездом в армию Владимир обошел имение отца. Какое-то чувство ему подсказывало, что он больше сюда не вернется; правда, об этом он никому не говорил, уединился в своем любимом месте у ручейка Орлик, там и родились слова прощания:
Полгода Раевский прослужил в 32-м егерском полку в местечке Линцы Лпповецкого уезда Киевской губернии, а осенью 1818 года был переведен в Малороссийский кирасирский полк, в город Старый Оскол, недалеко от родового имения Раевских — Хворостинки. Владимир получил новое предписание с надеждой, что он будет адъютантом генерала Воинова, но надежда не сбылась. Свое обещание генерал Воинов не выполнил, о чем Раевский написал в письме Приклонскому: «Воинов хороший наездник, но самый нерешительный генерал. Он хотел меня взять в адъютанты и не сказал ничего верного, когда я явился… «Со временем», «Мы постараемся» были его ответы. Завтра подам просьбу и на 3–4 месяца, а между тем рапортуюсь больным, я буду жить дома… После возвращения с Кавказа решу участь мою — или перейду опять к вам, или подам в отставку, а здесь мне служить не хочется…»
Вскоре Владимир Раевский возвратился в 32-й егерский полк. Снова начались привычные занятия с нижними чинами, а в свободное время он по-прежнему много читал и продолжал писать стихи. Вдохновляла его любимая девушка Гаша, которая осталась на родине.
Первую свою любовь Владимир помнил всю жизнь. В одном из писем к Гаше он писал:
«…Где ты и что с тобою? Я не знаю, но мрачные предчувствия или тихое удовольствие (если можно назвать успокоение души) дают мне сочувствовать и знать твое состояние, перемены, тебе определенные. Самое сновидение, сия таинственная связь пли показатель бессмертия живо означают мне твои слезы или твой покой. Так, суеверие есть необходимость чувственной любви, основанной на взаимности! Прочь, признак одной мечтательной совершенности и нравственности! Сила сладострастия пробуждает нравственные наслаждения: свидания, приветливость, уверенность в любви, взаимность, надежда, ревность, мечтательное совершенство моего предмета, суть разнообразные свойства, волнующие душу, — и, следственно, живущие в сфере идеального, неразлучно с чувствами! Единообразная картина здешней страны еще более усиливает во мне желание скорее обнять тебя, милая Гаша».