Имени Зощенко нет в книге «Театр одного актера». Нет в ней и имени Есенина. О двух значительнейших своих работах Яхонтов нигде ничего не рассказал. Никаких документов не оставил.
В архивных биографических материалах Есенин, однако, упомянут в примечательных воспоминаниях, присланных из города Николаева.
В начале 30-х годов, приехав на гастроли в Николаев, Яхонтов обратился к местному преподавателю литературы А. Бунцельману с просьбой предварить его спектакль «Петербург» вступительным словом о «маленьких людях». Говорил он о своем «Петербурге» с таким жаром, что собеседник постеснялся «заметить ему, что тема его устарела, что бывший маленький человек уже вошел в историю как хозяин новой жизни». Когда спектакль начался, преподаватель литературы забыл, что «тема устарела». Он был взволнован, и как-то сбит с толку, а после спектакля, конечно же, бросился за кулисы. Всю ночь они прогуляли по городу. Говорили о поэзии, о Маяковском, об Андрее Белом, об их новаторстве в области языка. Восторженно и долго Яхонтов говорил о Лескове, как о писателе чисто русском, по-русски юродствующем, по-русски крепком, ядреном. И, тут же вспомнив какой-то рассказ Лескова, стал убежденно объяснять что-то для себя важное: — Скоморох живет блудной, грязной жизнью, но жизнь его куда умнее и ценнее, чем жизнь праведника-столпника, отдавшего себя служению богу…
На рассвете они вернулись к зданию гостиницы. И тут учитель, у которого голова гудела от лавины стихов и признаний, не утерпел, спросил о самом «тайном», о ком «не принято» было упоминать — о Есенине. Яхонтов подхватил эту тему мгновенно и восторженно.
— Вот кого я хотел бы читать со сцены! Он такое же видение русской поэзии, как и Блок, он вышел из Блока, он продолжение трагедии Блока… Говорят о нем, как о «крестьянском» поэте… Чепуха! Какой он крестьянский поэт! Он просто большой поэт, русский поэт с ног до головы…
Одно из современных литературоведческих исследований («Поэтический мир Есенина» А. Марченко) начинается так: «Сергей Есенин — самый популярный, самый читаемый в России поэт». Всему, что было когда-то, можно найти историческое объяснение, по не стоит забывать о фактах. Было, например, что с 1926 года почти двадцать лет стихи Есенина не издавались. «Есенинщина» искоренялась в рабочей и студенческой среде как явление вредное, антиобщественное, и отслоить Есенина от «есенинщины» оказывалось не под силу ни Маяковскому, ни тем, кто пытался это сделать в 30-х годах. Поэзия Есенина, воспринимаемая вкупе со скандальной славой, фактом страшной смерти, богемными легендами, в атмосферу 30-х годов решительно не вписывалась. Поэт оказывался по ту сторону новой жизни, то есть в прошлом.
Силу живучести проявила сама поэзия. Не получая естественной почвы для существования, она жила негласно, давала ростки, подчас уродливые. На книжном рынке, в полутрезвых компаниях, не говоря уже о блатном мире, извлекали, спекулировали и на свой лад перерабатывали то, что из есенинской поэзии пришлось по вкусу. Стихи переписывались от руки, ибо достать книгу было невозможно. В годы войны, когда в московских букинистических лавках сравнительно часто попадались издания имажинистов — в частности, ранние есенинские «Трерядница», «Радуница», «Ключи Марии», — единственное четырехтомное Собрание сочинений 1926 года издания оценивалось в 1250 рублей. Любители стихов листали его у прилавка, раздумывая, продать ли хлебные карточки ради этих томиков.
На Ваганьковском кладбище, где теперь высится хоть и несколько грубоватый, но все же внушительный мраморный памятник поэту, долгие годы стоял железный крест из рельсов, исцарапанный надписями: «Сережа! Мы тебя помним!», «Пьем за твою память, дорогой Сережа!» «Вам и памятник еще не слит, где он, бронзы звон или гранита грань?» — и приписка: «Обидно, но верно».
Актеру в таких обстоятельствах легче легкого было снискать успех и переполненные зрительные залы.
К легкому успеху располагал и внешний облик Яхонтова. Небольшие яркие глаза, копна густых светлых волос, сочетание чисто русского облика с внутренним артистизмом, столичной элегантностью. (Хорошо помнящий Яхонтова человек поправляет: «Глаза у Володи были странноватые, а у Есенина — ясные»). Рассказывают, что однажды в Ленинграде, выйдя на сцену, Яхонтов подошел к краю подмостков, постоял секунду, с силой тряхнул головой. Волосы рассыпались, закрыли лоб и из-под них глянули на публику дерзкие светлые глаза. Зал ахнул. А Яхонтов откинул назад волосы, пригладил их и улыбнулся, как всегда, углом рта. «Он любил пугать мгновениями». В 40-х годах уже не приходилось видеть подобного. Правда, и прежняя густая шевелюра заметно поредела. Перемена облика тоже была сходной: в молодости чуть картинная копна волос, с годами — строгий зачес; в юности красиво обрисованный яркий рот, потом — сухость губ, застывшая косая полуулыбка. В минуты усталости серое лицо.