Долгое молчание.
Яхонтов резким движением брал чемодан, набрасывал плащ на руку.
Он словно набирал новое дыхание. Оно было чистым, голос — вновь юным и звонким. Он шел на авансцену, к публике, читая:
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Летом 1924 года в поездах Северо-Кавказской железной дороги встречали забавную пару. Он в форме красноармейца, она, похожая на мальчика, в костюме вроде пионерского. У обоих за плечами вещевые мешки. Маршрут, видимо, не был строго определен, по первому требованию пара задерживалась, и молодой человек начинал читать. Читал он Маяковского — «150 000 000», «Войну и мир», «Левый марш» и многое другое. Читал попутчикам, железнодорожникам, толпе на перроне, читал с паровоза, с подножки вагона, в станционных буфетах. Во время этого необычайного путешествия Яхонтова впервые увидела М. О. Кнебель. На вопрос: «Как он тогда читал?», она пылко отвечает: «Замечательно». (Заметим в скобках, что М. О. Кнебель — преданная ученица Станиславского и Немировича-Данченко, автор книги «О словесном действии».).
Когда Яхонтов услышал Маяковского первый раз? Вероятно, зимой 1921/22 года, потому что летом он приехал в Харьков, переполненный уже не только стихами поэта, но и его голосом. «Показалось, что приехал сам Маяковский», — вспоминала Попова. Наверняка он подражал, во всяком случае, с удовольствием старался воспроизвести интонации чужого голоса, как воспроизводят мотив песни.
Зимой 1922/23 года уже вместе с Поповой они ходили в Политехнический. В набросках к книге «С Яхонтовым» об этом рассказано так:
«В-сто-со-рок-солнц-за-кат-пы-лал…». Космически огромное сборище солнц (140!) обрушилось на нас, ослепило и обдало жаром. Сделалось совершенно ясно, что только таким голосом можно создать такой вот, космического характера, образ…
«„Жа-ра-плы-ла“ — голос выпевал слова, и не слова, а слога, кладя их, подобном мазкам, на полотно. Он заставлял смотреть во все глаза, следить за рождением живописного полотна-картины. Живопись создавалась не кистью, а голосом, могучим, похожим на шаляпинский. Я тогда застыла от изумления… Конечно же, я попала не только на литературный вечер, но и на своеобразную выставку художника-живописца и поэта. Я еще не понимала, что нужно будет прибавить: „и композитора“, но в тот вечер ни я, ни Яхонтов так анализировать творчество Маяковского еще не могли».
Оба поняли: «Это надо взять с собой и носить в себе». Но «в себе» носила и обдумывала тихая Лиля, а Яхонтов без умолку читал. Они ходили по Москве голодные, ели случайно добытые антоновские яблоки, и на всю жизнь запомнилось, как Яхонтов «вгрызается в них белыми зубами, ест и читает»:
Так, на улицах Москвы начался и уже не остановился поток этого исполнения. Сначала это было услышанное в Политехническом: «Левый марш», «Необычайное приключение», «Хорошее отношение к лошадям». Потом раннее — «Облако в штанах», «Флейта-позвоночник», «Люблю». Попова вспоминает, как в 1922 году, в той же знаменитой квартире на Полуэктовой, Яхонтов ночью читал «Флейту-позвоночник». Участники «Снегурочки» слушали завороженные. «„Надо подсветить“, — сказал Владимирский — и тихо внес лампу-луч. Подсветил. Стало как в театре». Поэма игралась как трагический монолог, и актер негласно просил понимать это как театр. Присутствующие так его и поняли.
С момента первой встречи с Маяковским содержание его поэзии стало содержанием творческой жизни Яхонтова, во всяком случае, значительной ее части. А личность поэта дала богатую пищу для размышлений в области того, что потом было названо «театром одного актера».
Маяковского слушали по разному и по-разному на него смотрели. Писали записки, задирали. Пробовали оборвать репликами. Иногда это было похоже на толпу перед клеткой, где лев. Чтобы такое показалось невероятным, должно было пройти полвека. Для Яхонтова невозможной фамильярностью было послать поэту записку, но он испытывал неизъяснимое наслаждение, наблюдая, как Маяковский, сняв пиджак, деловито перебирает эти записки, извлекает из них для ответа самую важную для себя или самую глупую и тут же отвечает — резко, остроумно, артистично, — так, что анонимный оппонент багровеет в зале.
Это был своего рода театр, вот что понял Яхонтов. Попова раздумывала о «живописи словом», а Яхонтов видел перед собой невероятный тип поэта-актера, нуждающегося в зрительном зале так же, как в печатной публикации, поэта, чье слово звучит со сцены с десятикратной силой, поддерживаемое живой интонацией, жестом, пластикой, то есть личным, авторским существованием в слове, как бы творением этого слова на глазах у публики.