И кончилось тем, что она надумала своему бывшему любимцу такую казнь, какую не придумал бы никогда сам строгий и грозный Аникита Ильич.
Впрочем, он всегда говорил:
— Людей наказывать должно — это учение. А терзать людей — грех!..
Сусанне же теперь именно страстно хотелось не наказать, не чувство мести утолить, как жажду, а утолить какое-то другое чувство, безымянное и ей непонятное. А утолить его можно только одним терзанием этого человека, и если возможно, то на глазах.
На третий день, когда Сусанна объяснила Анне Фавстовне, что она надумала, то женщина изумленно поглядела на барышню, разинув рот.
— Что же это будет? — сказала она. — Ведь это, пожалуй, дойдет не только до наместника, но и до столицы. И как бы вам неприятностей не нажить. Помните, была помещица Салтычиха. Ее по приказу государыни в подвал под колокольню Ивана Великого заперли и, как зверя, народу показывали. А ведь она этакое, что вы надумали, вряд ли делала когда. Уж лучше, право, прикажите тайно застрелить, как Денис Иванович сказывает.
— Нет! Я хочу, чтобы он жив был! — резко ответила Сусанна.
— Зачем? Чтобы мучить?
— Да. Именно, чтобы мучить. Знать вот, сидя тут, что он терзаем.
— Не знала я за вами такого, — удивилась Угрюмова наивно. — Я думала, вы добрая…
— И я не злая, Анна Фавстовна. Ни с кем я никакого мучительства творить не стала бы. Хоть бы даже собаку простую, и ту не стала бы терзать. А он, Гончий, другое дело. Я желала бы на своих глазах, даже своими руками его… его… не знаю, как и сказать… век бы желала терзать и была бы счастлива…
— Грех это. Только грех.
— Нет! Не грех, а колдовство! — вдруг вырвалось у Сусанны.
— Колдовство? — изумилась Угрюмова.
— Да… Вы не поймете… нечего вам и объяснять… Да я и сама хорошо не понимаю… но чувствую, да и как еще чувствую! Две ночи не спала я, почти глаз не смыкала… И о чем думала, что мне хотелось, что мерещилось?.. Если б вам сказать, вы бы меня за умалишенную сочли… Да. Это безумствование… Что ж? Может быть, я когда-нибудь и впрямь с ума сойду. Оно у нас в роду: прабабка моя да дядя троюродный умерли сумасшедшими. Но только одно знаю: Гончего истерзала бы я по ниточке!
— Ну, уж застряла у вас к нему злоба, — качнула головой Угрюмова.
— Застряла. Верно. Да только злоба ли?
— Неистовство прозывается это…
Сусанна удивилась слову, задумалась, а потом шепнула будто себе самой:
— Да, неистовство!
VI
Когда на четвертый день Дмитрий Андреевич вернулся с охоты и Сусанна передала ему весть, принесенную Змглодом, он по-своему отнесся к ней.
— Пустяки. Просто захотелось Высоксу повидать, а может, и нас. А чтобы он через восемь лет все отчаивался от любви, да злобствовал, да стал смертоубийствовать, — это уж Змглод сдуру надумал.
— Судите вы по себе, — отозвалась Сусанна презрительно.
— Как по себе? — удивился Басанов.
Но Сусанна не ответила, а через мгновение заговорила сурово и глухо:
— Я хочу его непременно словить и примерно наказать. Даже потешиться над ним.
— Как знаете. Мне все равно… ваше дело.
Сусанна вызвала к себе Змглода и дала ему от имени барина поручение выследить и схватить Аньку.
— Не убивать? Живьем доставить? — спросил Змглод угрюмо.
— Да, живьем. Сначала надо запереть в доме рунтов, а потом я увижу, надумаю, что с ним творить.
— Слушаю-с, — отозвался Змглод.
И с этого дня бывший обер-рунт взялся за дело. Для него оно было и не мудрено. Давно бросив все касавшееся до полиции, он тем не менее все-таки продолжал знаться и сноситься с людьми, которые когда-то тайно служили ему сыщиками.
Теперь он уже знал, где именно искать и накрыть Гончего. По всем сведениям, Змглод знал, что тот скрывается на проволочном заводе. Будь это прежде, он бы сейчас сам и один пошел бы арестовать смелого молодца. Но теперь бывший гроза Высоксы был уже совершенно другой человек: смерть старого барина будто надломила его и быстро состарила. Первое время после этой смерти он был совершенно спокоен, по временам даже крайне весел и счастлив. Радостная мысль, что Алла принадлежит ему и избавлена от старика, должна была заглушить всякое иное чувство.