— Что еще, Олли?
— Я мог бы пойти в двух направлениях: продолжать работать за кулисами, собирая материал для дела или выйти на Харпера, задать ему кое-какие вопросы, посмотреть, не нервничает ли он, и смутить его.
— Что именно ты собираешься делать?
— Моя интуиция подсказывает, что я должен выслать своих ищеек и увидеть, могу ли открыто спугнуть птичку, — Олли поднял трубку и набрал персональный номер Харпера, нажав селектор для Кларенса и включив громкость.
— Да, мистер Харпер, это Олли Чандлер, портлендская по-
115
лиция. Я звоню, чтобы задать вам несколько вопросов о деле, над которым я работаю.
— Что я могу сделать для вас, офицер?
— Детектив по убийствам.
— Что я могу сделать для вас, детектив?
Олли внимательно прислушался к модуляциям голоса. До этого момента голос не дрожал.
— Мы проверяем некоторые телефонные звонки и факсы между вашим офисом и офисом Норкоста в августе и начале сентября.
— Почему?
— У нас есть свои причины. О чем были эти телефонные звонки?
Харпер поколебался.
— Я провожу политическое консультирование для мистера Норкоста и полдюжины других политиков. Мы часто разрабатываем стратегию для компаний. Я обычно работал с ним в Портленде.
— Сколько часов вы посвятили Норкосту летом?
— Я не знаю. Как это связано с вашим расследованием?
— Я думаю, это было очень много часов, чтобы заплатить вам 35 тысяч долларов за один раз. И такой милый пункт второй. Скажите, мистер Харпер, были ли у вас посетители 2 сентября?
— Как я могу знать? Вы хотите, чтобы я проверил свой ежедневник? Хорошо. Вот он. Похоже, я был в офисе все утро. В полдень у меня был ланч, потом спортзал, я вернулся в офис для некоторых встреч и встречи персонала. Удовлетворены?
— Вы случайно не помните, сколько денег вы носили с собой в тот день?
Долгая пауза.
— Кто знает? Какое это имеет отношение к чему-либо. Я обычно ношу около сотни долларов в своем бумажнике. Я не знаю. Я больше не обязан отвечать на ваши вопросы. Если хотите продолжить разговор со мной, вы можете позвонить моему адвокату. Этот разговор окончен. До свидания.
Олли положил трубку, потом потер руки, как шеф-повар, смешивающий ингредиенты блюда.
— Хорошо, — сказал он Кларенсу, — теперь это забавно. Я
116
дал ему понять, что мы вышли на него. Если он не дурак, то знает, что я еще ловлю рыбу, что у нас недостаточно фактов, чтобы прижать его к ногтю. Это риск, потому что он может попытаться спрятать хвост. С другой стороны часто именно это и выдает людей. Он сказал, что я должен говорить с его адвокатом, это было глупо.
— Почему?
— Было видно, что он защищается. Сначала он пытался выглядеть естественно, как парень, которому нечего скрывать. Но чем больше я раскрывал ему свои карты, тем больше он боялся выдать себя. Почему он должен беспокоиться, если я спрашиваю его о продолжительности политической консультации и о 35-ти тысячной оплате. И когда я спросил его, что он делал 2 сентября? Разве что 2 сентября что-то значит для него. Я спросил, сколько денег он носит с собой, и если это его обычная сотня баксов, то это глупый вопрос. Если же это 35 тысяч, то ему есть из-за чего нервничать. Я не обвинил его ни в чем. Я детектив, большинство людей, с которыми я говорю, не подозреваемые, а невинные люди, которые могут иметь относящуюся к делу информацию. Но он подумал, что я обвиняю его. Люди так думают по какой-то причине. Часто потому, что они виновны.
— Почему ты ничего не сказал о факсе? — спросил Кларенс.
— Это мой тайный козырь. Я еще жду, чтобы его разыграть.
— Что дальше?
— Я не знаю, — сказал Олли, снова потирая руки, — но что бы ни было, это обещает быть забавным.
Во вторник, на слушании обвинения, Кларенс сидел в комнате суда, полной обвиняемых. Большинство из них, полагал он, были виновны, и все остальные могут подумать, что и он виновен. С какой стати ему думать, что он единственный невинный человек тут?
Кларенс формально был обвинен, и дата суда была назначена на февраль. Это означало, что еще два с половиной месяца над его головой будет висеть вина, пока будет готовиться дело против него. Тем временем в умах всех закрепится, что он виновен.
«Вилламет Пост» напечатала статью, в которой представляла Кларенса таким же смешным, как и других лицемеров,
117
прикрывающихся старыми семейными ценностями. Он часто выступал против либералов и беспощадно критиковал их политкорректность. Теперь настало их время взять реванш. Они по большей части это и сделали, напечатав его ужасную фотографию. Он даже не представлял, откуда они ее взяли. Он выглядел на фотографии столь свирепым, что, глядя на нее, сам заморгал. Они поместили также прелестную фотографию Грэйси, которая выглядела юной и невинной. Англосаксонская девочка, использованная большим плохим черным мужиком. В нормальных обстоятельствах эта газета никогда бы не представила так черного. Но Кларенс был открытый консерватор. Предатели достойны самого жестокого обращения,