— На плаху, — сообщил один из только что подошедших воинов.
— Ну, этот уже оттрепыхался, — заметил стражник.
— Все равно. Привяжем и пусть гниет у всех на виду, — равнодушно обронил воин.
Под любопытными взорами стражников вся группа прошла сквозь малые ворота. Гален простоял несколько мгновений, обливаясь холодным потом и судорожно сглатывая слюну. В конце концов он кое-как собрался с духом и подошел к выходу. Ему даже удалось поздороваться со знакомым стражником более или менее спокойным голосом. Ухмыльнувшись, стражники пропустили его, и как раз в этот миг из глубины двора донеслось:
— Запереть ворота!
Со стороны кухни к ним бегом приближались еще несколько воинов.
Гален рванулся к порогу, где начиналось царство свободы, но тут ему на плечо опустилась тяжелая рука.
— Не спеши так, сынок. Кое-кому хочется потолковать с тобой.
В подвале царила кромешная тьма. В этом мраке воображение разыгрывалось еще сильнее, порождая все новые и новые ужасы. Сырой камень стен и скользкая грязь на полу делали любые попытки хоть как-то устроиться совершенно бессмысленными. Гален и сам не знал, сколько времени он уже торчит в этой Богом забытой дыре. Время потеряло какое бы то ни было значение. Дневной свет сюда не просачивался, да и тишину ничто не нарушало.
Время от времени остававшаяся для юноши невидимой лампа высвечивала контуры массивной двери, преграждавшей единственный выход из паскудной темницы. Затем дверь чуть-чуть приоткрывали и в образовавшуюся щель просовывали миски с водой и похлебкой. Гален с нетерпением дожидался этих минут, представлявшихся ему единственным доказательством того, что он все еще жив, да к тому же и не ослеп. Какое-то время он кричал, орал, взывал к невидимым мучителям и пытался урезонить их, но ответа так и не дождался, и юноша в конце концов смирился с этим и почти машинально поглощал пищу, не обращая внимания даже на то, что ест.
В первые часы (или дни?) заключения Галена допросили двое пришедших к нему людей. Они наорали на него, избили, самым тщательным образом обыскали одежду и все укромные уголки его тела. Их сопровождал и третий, время от времени задававший одни и те же вопросы тонким, но хриплым голосом, сам звук которого повергал юношу в трепет. Гален свел сознательную ложь к необходимому минимуму, честно рассказав мучителям о письме, о гибели Дрейна, о знакомстве с Гильгамером и о работе, выполненной по его поручению, о Бет и о буквах, высеченных на белоснежном мраморе. Он постоянно утверждал, что знать не знает никакого Дэвина, и невольно радовался тому, что, выполнив последний наказ тайного агента, так и не прочел полученное от него письмо. Пребывая в страхе и растерянности, Гален несколько раз был на волосок от того, чтобы его приперли к стенке, однако ему всегда удавалось вывернуться и настоять на правдивости своих россказней. Да и безумие его пока не охватывало.
Допрос провели дважды, после чего мучители, казалось, начисто позабыли о Галене. Его предоставили самому себе, наедине с болью и страхом, наедине с раскаянием в собственной непростительной глупости. Во внешнем мире проходили день за днем, а в узилище Галена время остановилось. Иногда он думал о том, скоро ли его мучители забудут о нем окончательно и перестанут его кормить, обрекая тем самым на голодную смерть. Порой такая перспектива представлялась ему чуть ли не заманчивой.
Единственным спасением был сон, но и тот приходил к нему лишь в результате полного изнеможения. А иногда сновидения бывали еще более чудовищными, чем явь. Ему снились разлагающиеся мертвецы, снилось залитое кровью и искаженное страшной гримасой лицо Дэвина. «Я здесь в опасности», — твердил ему во сне тайный агент. И юноше так сдавливали руки, что Гален кричал от боли. Затем только что невыносимые пожатия становились вялыми и холодными, и воспоминанием о них оставались только тоска и отчаяние. Он видел перед собой буквы с мраморной плиты, слившиеся воедино и окончательно утратившие смысл, которого он так и не сумел распознать, — и все же он понимал, что не имеет права забыть их. Но каждый раз, когда он пытался запечатлеть их в сознании, образ начинал меняться, а потом исчезал вовсе, и Галену чудился голос, взывающий к нему: «Речь идет о самой жизни и смерти и даже о чем-то большем». И другой голос — чуть более спокойный, но столь же настойчивый, внушал ему: «В следующий раз запомни буквы…» Он видел и другие ряды букв — пять строчек по нескольку символов, но это были не те сочетания, которые он успел увидеть наяву.
Но самым необъяснимым было то, что наряду с другими видениями перед ним представала Ребекка. Ее глаза лихорадочно блестели, и она задавала — и постоянно повторяла — одни и те же вопросы. Но слов он не слышал, а перспектива еще одного допроса страшила его. А иногда ему чудилось, будто Ребекка каким-то загадочным способом управляет его снами, заставляет его видеть образы, которых он предпочел бы не видеть, и ему было совершенно непонятно, чего она, собственно говоря, добивается.
Гонцу Хакона понадобилось четыре дня, чтобы добраться до полуострова. Поездка выдалась трудной, скачка — утомительной, но никого из братьев трудности не страшили. Ведь их час был уже так близок!
Всадник въехал в монастырские ворота, спешился и направился прямо в зал для аудиенций. Настоятель уже был там и дожидался его прихода — вождя движения и впрямь ничто не могло застать врасплох!
— Здравствуй, Иксор. У тебя новости от Хакона?
Голос настоятеля был слаб и тонок, лицо бледно, но в серых глазах горел неукротимый огонь.
Иксор кивнул:
— И хорошие новости, мой господин. Ярлас уже почти завершил приготовления. Войска выступят через два месяца.
— И он по-прежнему ни о чем не догадывается?
— Нет. Он одержим алчностью. Он принимает нашу помощь, не задумываясь о том, какой ценой за нее придется платить.
Настоятель одобрительно кивнул:
— А Монфор?
— Все еще убежден в том, что угроза его власти носит сугубо политический характер, — доложил Иксор. — Что война затронет интересы только людей.
— Тогда они оба станут нашей законной добычей, — заключил настоятель. — Сколько же человеческих жизней прождал я заключения и выполнения договора!
Монах и настоятель обменялись медленными улыбками.
— Наш час настал, — тихо проговорил Иксор.
После столетий ожидания так часто повторяемый обет наконец-то перестал звучать пустыми словами.
Глава 49
Из-за двери вновь просочился мутный свет лампы, но на этот раз, понял Гален, ожидается нечто новое. Возможно, в здешнем мраке у него обострился слух, раз уж не было никакого толку от зрения, и теперь он расслышал дробь шагов, не похожую на обычный стук сапог. А возможно, уловил некий новый запах. Но в его душе уже не оставалось места надежде. Он сидел, скорчившись, в углу, сидел дрожа и наполовину сходя с ума в ожидании пищи, представлявшей для него единственную связь с внешним миром.
Шаги замерли перед его дверью, и Галену послышался тяжкий вздох. Затем раздался осторожный скрип ключа в замке, словно тому, кто находился за дверью, хотелось отпереть ее как можно тише. Безразличие наконец покинуло Галена, он поднялся на ноги, чуть не пооскользнувшись на грязном полу, и неуверенно приблизился к двери.
— Поговорите со мной! — закричал он. — Пожалуйста! Что я такое…
Ему не дали договорить; из-за двери раздалось злобное шипение:
— Тсс! Тихо…
Гален умолк, не зная, что и думать. Обеими руками он припал к сырой древесине двери. Он слушал, как один за другим медленно отпирают замки и запоры, и вот наконец в замке провернулся последний ключ. Дверь отворилась — и, ослепленный светом лампы, Гален едва не вывалился наружу.
— Пошли! Живо! — шепнули ему.