Я ничего не мог ответить и сидел изумлённый. Гришка продолжал:
— Мечтал же быть не таким, как все! Читал не Оруэлла, а Карин Бойе. Артхаус смотрел, вникать пытался, не вышло! Стихи сочинял, без мата рифма не идёт! Забился в угол, перестал умничать и чуть не зарыдал. Всё, думаю, умер во мне талант и гений. Декаданс! Метался, душу рвал, пока бухать не начал. Зато тут работу нашёл, теперь исключительно по выходным квашу… Курить бросил… Послушай, ты на меня так не пялься. Очки разобьются, больно станет, это пережить нужно. Но у тебя пример есть — я. А у меня примера не было… Ну или не замечал. Так что не витай в облаках, но и на дно не падай. Одним словом — середина. А пей только по праздникам или за встречу…
Слово за слово, и Гришка уговорил меня выпить. Я поначалу отказывался, но вскоре сдался и согласился посидеть вечером. Тогда мой новый знакомый расплылся в улыбке, крепко пожал мне руку и вперевалку поплёлся к калитке.
В тот день я не читал, всё думал о Гришиной тираде. Бывают же такие алкаши… И ведь не на питерской улице я его поймал!
В половине девятого мы встретились у подъезда. Гришка пришёл чистый и причёсанный. Мы взяли разливного пива в магазине, засели у меня на кухне и стали толковать.
Речь зашла о таинственных пропажах людей. Я говорил, что всё чаще вижу ориентировки и переживаю, что за исчезновениями детей и стариков может стоять какое-то мистическое зло. Гришка отчего-то умолк, взглянул на меня с робкой надеждой и тихо спросил:
— Веришь в необъяснимое, да?
— Ну конечно… — кивнул я, улыбнувшись.
Гришка тоже улыбнулся, но тут же поморщился и опустил подбородок на грудь. Он мялся, нелепо играл с пластиковой крышкой, тянул время, будто решаясь на что-то. А затем хлопнул ладонью по столу, громко выдохнул и начал рассказывать:
— Давно ещё жил тут малый один, Лёнька… Белобрысый такой. Всегда в магазин мне бегал. И вот помню… Уже под вечер было. Лежу как раз в палисаднике, мне старый хозяин разрешал под вишнями спать… И слышу: малец говорит с кем-то. Но вот голос только Лёнькин. Не то, думаю, сам с собой трещит. Мне тогда ещё так дурно было, чуть желудок не выплюнул. Но пока слушал, даже полегчало. Потом мать Лёнькина из окна высунулась, крикнула: «Лёнечка, сынок, там «Спокойной ночи» начинаются, пойдёшь смотреть?» Он ответил: «Нет, мама, я погуляю ещё». И убежал куда-то. С тех пор его никто и не видел… Кроме вот… Ну…
Гришка вытянул губы трубочкой и нахмурился, его хмельную голову явно занимал какой-то вывод, который не рисковал озвучивать.
Мне же резко поплохело. Стало не по себе. С участившимся дыханием и мерзким комом в горле я поднялся с места и подошёл к окну. Хотелось глотнуть ночного воздуха.
Но как только я сдвинул штору и потянулся к форточке, Гришка вскрикнул, подскочил на ноги и вылетел в тёмный коридор.
— Ты чего творишь?! — вопил он, силясь отдышаться. — Закрой, придурок, закрой!
Его голос сорвался, вмиг сделался хриплым и жутким. Мне заложило уши. Я поёжился и тут же встретился взглядом с ужасным бледным лицом. То был ребёнок, он таращился на меня с улицы, как безумный каннибал, жаждущий поскорее вкусить свежей плоти. В его глубоко посаженных глазах я не сразу заметил пугающие зрачки, что следили за каждым моим движением. Мальчик принюхивался и морщился, оголяя верхний ряд щербатых зубов.
Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Затем он начал шевелиться, достал откуда-то большой кленовый лист и просунул его между прутьев железной решётки.
Наконец, Гришкины стенания дорвались до моих заложенных ушей. Я задёрнул штору и выбежал из кухни.
Гришка схватил меня за плечи и сильно затряс:
— Что ты наделал?! — хрипел он, брызгая слюной.
— Там пацан был… — чудом смог вымолвить я.
Гришка отпрянул, упал на колени, взялся за голову и, скрючившись, жалобно застонал.
— Что ты наделал… — шептал он, всхлипывая. — Хоть бы он меня не видел, ой, Господи, пусть он не придёт ко мне! — Он уставился в потолок и принялся быстро креститься, утирая другой рукой льющиеся слёзы.
— Да что это было-то? — воскликнул я.
— Лёнька… — прошептал мне Гришка, скривив рот.
Он стоял на коленях посреди комнаты и дрожал.
От страха ноги мои подломились. Под чудовищной тяжестью ледяного ужаса я рухнул на пол. В смёрзшейся голове не осталось мыслей. Колючие мурашки покрыли щёки, перед глазами ожили и закопошились белые мухи, и сознание очень скоро покинуло меня.
Очнулся незадолго до рассвета.
Гришка храпел у стены.
Всё произошедшее вспоминалось мне как невероятный кошмар, и я надеялся, что лицо за окном и помешательство собутыльника окажутся лишь частью долгого сна. С надеждой, теплящейся в глубине души, я кинулся на кухню, распахнул злополучные шторы и окостенел, увидев за стеклом проклятый кленовый лист.