Выбрать главу

— Майкл? — Николай подошел к нему сзади. Русский хирург стянул с себя зеленую операционную блузу, надев ее на голову от солнца. — Извини, что втянул тебя в это: их следовало бы отправить в хороший госпиталь, в Дамаск.

— Да ладно, — Майкл продолжал идти, не будучи расположен к беседе, но Николай не отставал.

— Послушай, я тут посмотрел твое личное дело и обнаружил, что ты не воспользовался последней возможностью взять краткосрочный отпуск.

— Да, я упустил пару таких шансов. Тебе вовсе незачем говорить обиняками.

— Хорошо, но ты можешь сказать мне, зачем тебе это? Здесь ведь не то место, где можно получить медаль Альберта Швейцера. Мы ведь всего лишь затыкаем дыры, да ты и сам это прекрасно знаешь. Делаем кое-какие прививки, и я не уверен, что местные князьки и знахари нас за это не проклинают. Через восемнадцать месяцев весь этот медпункт соберет манатки, и мы отсюда уберемся.

Майкл повернул влево, направляясь к своему жилищу. Слушая Николая, он почувствовал, что слишком устал для того, чтобы мыться, вначале ему хотелось хоть немного выспаться.

— Послушай, Николай, по-моему, в тебе сейчас говорит администратор. Мне незачем отсюда уезжать, а если вдруг понадобится, я тебе скажу.

Ответ вышел грубее, чем Майклу того хотелось, но Николай выглядел невозмутимым. Он кивнул и направился в другую сторону, к душевой. За спиной Майкл услышал его голос: «Помни, ты сам захотел быть здесь». Фраза прозвучала мрачной шуткой.

Но вместе с тем начальник в присущей ему манере ставил Майкла в известность, что в следующий раз ему будет приказано взять отпуск. Майкл добрался до своей палатки, откинул полог, и в лицо ему дохнуло прохладой. Благодаря переносному итальянскому кондиционеру, единственной его отраде, воздух в жилище был мало-мальски терпимым. Майкл повалился на металлическую армейскую койку и задремал. Нервное возбуждение все еще бродило в нем; он почувствовал, что дошел до той стадии, когда рассудку требуется время, чтобы расслабиться и позволить себе отдых. Странное явление, которому ему случилось быть свидетелем в операционной, все еще владело его мыслями. Он отогнал его, не желая больше видеть подобного.

Майкл вскочил и подошел к стоявшей в углу лохани. Ополоснув лицо холодной водой, он запустил пальцы в свои длинные каштановые волосы и посмотрел в зеркало. Лицо, выглянувшее в ответ, было ему знакомо: оно не принадлежало ни чужаку, ни его, Майкла, затравленному двойнику, ни человеку, состарившемуся раньше времени. Но оно было не из тех, что могут многое рассказать о своем хозяине. На нем не были видны следы сотен ночных дежурств в пункте экстренной помощи филадельфийского гетто, где ему постоянно приходилось иметь дело с каким-нибудь четырнадцатилетним «пострадавшим от огнестрельного ранения» (казенный термин, не отражающий и малой толики эмоций, вызываемых видом этих несчастных), которому такие же четырнадцатилетние разворотили грудь пулями. Подобные эпизоды просто-напросто вплелись в ткань его хирургической практики, укрепив ее и подготовив к суровой действительности. Но за его лицом стояло нечто еще, словно скрытое за густой пеленой. И этого Майкл не мог объяснить даже самому себе.

Он бросил все это. Для тех, кто знал его в Штатах, он был еще одним лезущим из кожи вон болезненно-самолюбивым ординатором, — иными словами, точной копией их самих, — стремящимся обменять годы медицинской практики на возможность взобраться на верхушку лестницы, где его ждали деньги, репутация специалиста и восторженное внимание стоящей внизу лестницы молодежи. Поэтому, когда пришел запрос из ВОЗ — а никто не знал даже того, что он предлагал туда свою кандидатуру, — и Майкл отверг все другие предложения, по крайней мере несколько человек удивились. Но через месяц с этим свыклись и они; в конце концов, если Майклу вздумалось соскочить с подножки готового отправиться поезда — это его личное дело.

Удивительней всего было то, что он и сам не мог разобраться в своих мотивах. У него не было тайных, сокровенных причин отправляться в ту часть света, где его ждала честь быть ненавидимым теми странами, которым он помогал, и игнорируемым всеми прочими. Непосредственно перед отправкой на Ближний Восток он порвал со своей девушкой, американской китаянкой-интерном, чьи родители эмигрировали из Шанхая. Лю стала разыгрывать смертельно обиженную, претендовала на роль невесты или чего-то подобного, хотя у Майкла не было ни тени сомнения, что, имейся хоть малейшие признаки того, что дело у них идет к браку, ее семейство приложило бы все усилия, чтобы она не вышла замуж за чужака.

Но двигал им не разрыв отношений и не недавняя смерть матери, еще во время их жизни на Среднем Западе оставившей отца (и, похоже, начавшей пить). В реальности проблема, стоило копнуть поглубже, представляла собой переплетение самых различных проблем, неразрешенных вопросов, невыясненных идеалов, дилемм — этакий древний могильник, который носит в себе каждый, но раскапывать решаются лишь немногие. Майкл Олден как бы состоял из давно забытых образов, моментальных снимков его души, которые ему самому не слишком хотелось рассматривать. Но порой эти образы из мрака былого вдруг решали сами взглянуть на него: особенно часто его сны бывали переполнены паломниками и святыми пустыни. Он бывал свидетелем чудес, настолько же экзотичных и удивительных, насколько невыразительной и суровой была Сирийская равнина. Лазарь, прикрывающий глаза от солнца, в ужасе выйдя из гроба. Купол Скалы, где крылатый конь Мухаммада оставил свой след, возносясь в небо с Пророком на спине. Юный равви Иисус, сорок дней не допускающий к себе дьявола, сулящего ему владычество над миром. (Менее сильный духом спустя сорок минут дал бы себя уговорить за мех чистой воды.) То, что дешевые раскрашенные гравюры из учебников воскресной школы могут столько времени жить в человеке, — вещь неправдоподобная, но в сознании Майкла они запечатлелись с самого детства. Он видел одетого в звериные шкуры Иоанна Крестителя, питающегося акридами и диким медом. И хотя давным-давно стерся из его памяти тот младенец, что помнил коленопреклонение у реки Иордан в первом Крестовом походе, другие образы, похоже, шаг за шагом подводили Майкла к его тайне.

«В каждом грешнике таится ожидающий своего рождения святой, — говорила ему его бабка-католичка, — но в каждом святом таится грешник, надеющийся, что Бог не разгадает его тайны. Так что будь осторожен». Это было одно из тех безжалостных поучений, которые часто слышат дети на далеких фермах, где Библию читают не просто ради спасения души, а как пособие по выживанию в тех случаях, когда урожай сои гибнет от засухи или куры мрут от болезни.

Майкл получил свою долю страха и покаяния. Но, хотя он и не помнил этого теперь, в то время он был странным образом одержим верой. Он забирался на чердак, отряхивал от пыли книги, валявшиеся там с нелегких времен прежнего фермера Олдена, который положил жизнь на то, чтобы превратить шестьдесят акров камней и леса в хлебную ниву. В этих книгах он находил леденящие кровь рассказы о житиях святых — поджариваемых на железных решетках, пронзенных насквозь, освежеванных, растерзанных львами, разрубленных на части, распятых мужчинах — и женщинах, претерпевавших ту же участь, если только они сами не вырывали себе глаза или не успевали броситься на меч.

Воображение вкупе с подобным чтением породило в нем какую-то странность. В течение двух лет, когда его Мать была по горло занята еще двумя появившимися один за другим детьми, Майкл проводил каждый день со своей бабкой-католичкой, которая, будучи свободна от такого рода забот, приняла его странность как одну из немногих вполне понятных ей вещей. Так у них образовалась их маленькая секта; они подолгу молились и пели гимны, пока бабка перебирала бобы на кухонном столе. Она недолюбливала гордыню чопорных завсегдатаев церкви — такова была ее собственная форма гордыни. Майкл внимательно прислушивался к ее словам. Спустя какое-то время он вышел из поля ее тяготения, вернулся в школу и семью, но, по большому счету, та печаль, которой оказалась отмечена вся его жизнь, началась именно тогда.