— У меня есть коллекция пластинок, – сразу, как только они вошли в квартиру, сообщила хозяйка. Щелкнув выключателем, Селестина развела руки, показывая свои апартаменты.
Неожиданно со вкусом обустроенная квартира освещалась пятью торшерами, расставленными у стен. Плотные шторы, мягчайший ковер на полу, диван в турецком стиле и огромная кровать под балдахином – все это говорило о любви хозяйки не к роскоши, а к удобству. Здесь даже шкаф не был громоздким. И, к удивлению Арсения, вещей в нем оказалось не так и много. Обе створки были распахнуты, и как только хозяйка заметила направление его взгляда, хохотнула. Но не поторопилась прикрыть его.
— О! Здесь совершенно недурно, – Арсений приготовился было помочь девушке снять пальто, но она прошла в нем в комнату, на ходу скидывая сапоги с широким голенищем. Потом сняла и бросила пальто в кресло и указала на секретер.
— Там бар. Можешь налить вино. Я поставлю музыку. Ты из благородных, Арсений! – неожиданно переключилась девушка на другую тему.
— Да, но это совершенно неинтересно. Лучше расскажи о себе. Это правда, что ты из Португалии?
— Да, я знаю историю, которую здесь рассказывают обо мне. Частично она правдива, но я пока не стану открывать какой именно частью, – не дождавшись Сени, она подошла к секретеру. – Так чего тебе налить? – она открыла крышку, показывая внутри стройный ряд бутылок.
— Я не очень люблю вино, Селести…
— Зови меня Селеста, - перебила его девушка и поставила на место поднятую из ящика бутылку. Арсений отметил, что все они были очень легко заткнуты пробками.
Его жизнь состояла из правил, и одно из них гласило: «не пить ничего у незнакомых людей». Не пить и не есть. Поэтому Арсений посещал всего пару – тройку заведений, которые одобрил отец. И пил лишь то, что приносили знакомые официанты. В «Экрю» работали особенные, проверенные люди, поскольку контингент бара большей своей частью составлял студентов того самого университета. Особенного университета. И Тайной Канцелярии проще было как надо настроить работу бара, чем следить за каждым особенным студентом – цветом Империи, его будущим.
— Селеста… Я занимаюсь боксом, и завтра у меня значимый день. Состязание, которого я ждал несколько месяцев. Оно закрытое, иначе, я хотел бы видеть тебя на нём, – девушка так неожиданно толкнула его на кровать, что он даже не успел сгруппироваться, и упал на мягкое покрывало, как огромный плюшевый медведь.
— Я впервые вижу такого скромного мужчину. Ты ведь пришел сюда говорить не о боксе? – она со скоростью атакующей кошки прыгнула на него сверху.
Её гладкие тёмные волосы отражали оранжевый свет торшеров, ресницы взмахивали крыльями мотыльков, когда она моргала, язык ощупывал верхнюю губу – всё это Сеня видел так, словно время замедлилось.
Лицо её склонялось всё ниже и ниже до того момента, когда горячие, пахнущие сладким сиропом губы не коснулись его сухих губ. Арсений только и успел – чуть прикусить её нижнюю губу.
Где-то вдали, на главной площади часы мелодично пробили двенадцать часов.
— Не о боксе, но должен откланяться, – одним движением Арсений прижал её к себе, перевернулся, оказавшись сверху и внимательно посмотрел в её блестящие глаза, – Завтра я приду сюда в девять вечера.
— В девять я выступаю. В другом баре, – она не отводила глаз, будто пыталась что-то рассмотреть в его зрачках. Грудь часто вздымалась.
— Ты отменишь выступление, – Арсений отпустил её, встал, и направился к выходу, – доброй ночи, Селеста.
Как он и ожидал, Василий, одетый в уличное, встречал его возле ворот. Как только экипаж отъехал, дворецкий осмотрел Арсения с ног до головы, будто проверял в его организме каждую косточку и заявил:
— Я должен доложить о сегодняшнем вашему батюшке, – потом просто коротко поклонился и отворил калитку, впуская Арсения в дом.
— Никто не сомневался в этом, Василий. Ты же не думал, что я буду просить об обратном?
— Нет, сударь, не думал!
— Вот и хорошо. Славная ночь сегодня, правда?
— Истинная правда, сударь, – дворецкий шел за ним следом, и, как всегда, лицо его не выражало совершенно ничего.
***
Ксения с трудом выносила женскую часть университета. Как студенток, так и преподавателей. Их всеобщая расположенность была ничем иным, как почтение перед её отцом, перед её дядей, перед их родом.
Ей казалось, что принадлежи она любому другому дворянскому роду, никто бы не расшаркивался перед ней. У этой её привилегии был ещё один плюс – никто её не любил здесь, и поэтому, хоть и угождали, боясь попасть в немилость к Министру аж Тайной Канцелярии, общаться не стремились.