— Отец, может не стоит этих крайностей, - перебил отца Арсений. – Это значит, если Митя не попадет на службу, мне положено с ним расстаться, делать вид, что я его не знаю?
Ксения не видела брата, но знала, что сейчас он, раскинув руки на спинке дивана, колотит пальцами по обивке – он всегда так делал, если что-то заставляло его нервничать. Ей даже казалось, что вот так распластав руки, он представляет себя огромной сильной птицей, парящей над скалами под облаками.
— Именно так. Детство закончилось, и тебя ждет инициация. Игры тоже закончились: больше никакого бокса и никаких баров. Эти приятные мелочи должны покинуть твою жизнь. Василий, если хочешь, продолжит заниматься с тобой, у нас есть все необходимое, чтобы ты мог поддерживать форму. Твои картины… продолжай их рисовать…
— Писать! Я не рисую, отец! Картины пишут! – голос Лёвушки звучал все громче и все мощнее, он переливался множеством оттенков негодования, ярости и непонимания. Непривычно было слышать его во всей его мощи, а в диалоге с отцом и подавно.
— Я должен ехать на службу. Готовься к экзаменам, и будь готов в любую минуту!
— Что? Ты о чем? Лёвушка тоже будет ходить на службу? – в голосе Лёвушки послышалось недоверие и усмешка.
— Да, его мы назначим твоим поверенным. Он сможет брать документы, сможет их перевозить, а также, посещать собрания. Но все подписи в твое отсутствие буду делать я лично, - отец явно устал, и ему тяжело было говорить, а еще в голосе его звучала тщательно скрываемая боль. И он не хотел делить ее ни с кем. Не потому, что не хотел показаться слабым, а потому что…он не хотел боли своим близким.
В своем истинном теле Ксения чувствовала все совсем иначе: звуки имели объем, запахи расслаивались на составляющие, цвета раскрывались, подобно бутону, позволяя распознать в них все оттенки, каждый подтон.
«Неужели Арсений все видит и слышит вот так? Неужели он чувствует каждую эмоцию человека, с которым находится рядом? Почему он никогда не говорил об этом? Почему я впервые смогла понять эту разницу?» - в голове у Ксении возникло новое знание, и в груди стало тесно.
На цыпочках она пробежала к лестнице, быстро поднялась в комнату и упала на кровать ничком.
— Любушка ведь слаба… наверное, ее здоровье не позволяет мне всего этого, - прошептала она и перевернулась на спину.
Потолок, украшенный лепниной, высокий и такой далёкий, вдруг начал давить, приближаться, позволяя рассмотреть мельчайшие трещинки.
— Отец напуган, и его страх я почувствовала, как никогда не чувствовала своего страха! – шептала она, боясь погрузить комнату в тишину и расслышать тонкий, едва различимый скрип деревянной рамы в окне.
— Ксения, ты вернулась? – голос Арсения в коридоре заставил сфокусироваться и вернуть свое зрение в прежнюю, привычную форму. Глубоко подышав, она села и ответила:
— Да, я у себя, входи!
— И как тебе это? – с порога, не здороваясь, спросил он.
— Что «это»? – она попыталась сделать удивленное лицо, но Арсений улыбался губами Лёвушки, глаза его сверкали.
— Я знаю, что ты была там. Отец слишком уж был заведен, чтобы обнаружить тебя, но я… я-то прекрасно слышу свое тело, - он сел рядом, а потом, заложив руки за голову, с размаху упал на ее кровать.
— Ч-то? – Ксению шокировало не то, что он сказал, а то, как он себя повел – он бывал в ее спальне от силы раза три, и максимум, что мог – постоять у двери.
Только потом, придя в себя, она поняла смысл сказанного: «я прекрасно слышу свое тело». Он считал его своим. Не общим, а своим личным, и она была досадным недельным усложнением его жизни.
— Ты поняла, о чем я. И ты, наконец, научилась им пользоваться, но я хочу попросить тебя не привыкать особенно, сестрица! – голос его звучал игриво, словно он и не пытался ее обидеть, а просто доводил до сведения факты.
— Убирайся отсюда. Если скучаешь, можешь забрать его. Я как раз собиралась переодеться. Только не забывай, что в боксе грудь очень мешает, - Ксения встала и принялась расстегивать мелкие пуговицы на груди.
— Поумерь свой пыл. Ты знаешь, что нас ждет в скором будущем. Скажи мне, чего не сказал отец? Он приехал со службы, чтобы сказать мне то, о чем я уже знаю? Я правильно понял? Он не смог сказать то, что планировал? – Арсений сел, с губ его уже сошла улыбка и лицо больше не было миловидным. Казалось, Лёвушка, обычно меланхоличный, туповатый, вдруг стал звереть, и вот-вот набросится на нее.
— Он напуган, Арсений. Он боится за нас с тобой. Он не хочет отдавать нас. Я почувствовала отчаяние и боль – страшную душевную боль. Как будто позабытая уже, вылеченная болезнь отступила и теперь, когда о ней забыли, вернулась, но стала смертельной, - слова лились сами. Ксения впервые говорила то, что хотело сказать ее тело.