Нянька шла за ними неслышной, чуть заметной тенью.
Перед камином Павел забрал у жены свёрток, передал няньке и попросил его укачать. Жена принялась хвататься за пелёнки, и Павел указал няне присесть здесь же рядом, чтобы Татьяна видела её.
— Говори, милая, – муж сел рядом на диванчике и с болью в сердце наблюдал, как его любимая женщина в кровь продавила себе ногтями руку.
Он мог бы сказать, что всё хорошо, всё правильно, но не имел на это права: она должна была дождаться положенного времени. И должна была при этом не сойти с ума.
И такое уже было в их семье. Стоящий у камина дворецкий мог многое рассказать, коли это было бы позволено.
— Там… там… - женщина только переставала реветь, как начинала снова, потом бросала взгляд на сильно постаревшую за последний день няньку, словно искала поддержки. Но та качала головой. Это означало, что ей не показалось. Это означало, что все увиденное ею видела и няня. А значило это, что жизнь её закончена. А как узнает муж, то и его, вероятно, тоже. Если он и правда так любил сына, как говорил.
— Говори! – закричал Павел, Таньяна вздрогнула, а напуганный младенец заплакал.
— У нас его заберут. Он … он…
— Перевёртыш ваш сынок, господин министр! – выпалила за Татьяну нянька. Младенец притих с последними её словами, будто понял, что речь о нём.
В комнате повисла такая тишина, что разгорающиеся в камине дрова защёлкали, как орудия. А тяга в трубе переросла в вой, будто по трубе этой ползла нечисть, услышавшая слова старухи, и теперь торопилась залезть в дом и забрать ненужного ребёнка.
— Он не перевёртыш! – уверенный тон Павла заставил Татьяну поднять голову и посмотреть на него с надеждой. Её муж – один из важнейших людей в России, а его брат настолько близок к Его Величеству, что ближе только исподнее. Она задышала часто, слёзы высохли.
— Павел… ты сможешь замять… это…
— Не смей даже намекать на то, что мне придётся участвовать в обмане! Он не перевёртыш, Татьяна! – Павел перебил супругу и свёл брови. Потом бросил взгляд на безучастно наблюдающего сцену дворецкого. — Он Владыкин. Тебе с этим жить и тебе это всегда скрывать. Полностью всё расскажу, когда приедет Костя. Если ты перенесёшь всё, останешься при доме и при сыне. Если же не справишься…
— Справлюсь, перенесу! Я всё перенесу, только знать должна, что он жить будет! С нами будет жить, со мной! – Татьяна подскочила с дивана и бросилась на грудь мужу. Схватив его лицо своими окровавленными ладонями, она целовала то одну его щеку, то вторую, потом принималась целовать в губы и снова переходила на щёки.
Он не отнимал её от себя, хоть не принято такое при слугах. Но в нём жила надежда, что это не последние минуты, когда он видит её в здравом уме и трезвом рассудке. Хотя… не больно-то это уже и походило на рассудок. Но решить это должен только его брат. А донести до супруги всю тайну должна его сестра.
После этого в усадьбу прибыл доктор, и Татьяна с няней, получив по инъекции успокоительного, были уложены в постель. Павел забрал сына в свою спальню, впервые закрыл дверь изнутри на ключ и позвонил Косте.
— Началось? – брат на другой стороне провода по первым словам приветствия понял, что случилось в доме.
— Да… Ты можешь прибыть раньше? – с мольбой спросил Павел.
— Как только доложу Императору. Паша, как только смогу! – Константин отвечал мягко, обнадёживающе, и Павел, наконец, выдохнул и расслабился.
— Как она?
— Мне кажется, очень плохо, но готова скрывать всё. Они с няней решили, что…
— Перевёртыш? – в интонации брата появился смешок.
— Да, а потом…
— Это хорошо, Паша. Это очень хорошо. Она уже решила для себя, смирилась даже с перевёртышем. Я прямо сейчас пойду к Императору. Держись и не выпускай Сеню из вида. Держи при себе! – даже не порекомендовал, а приказал брат.
— Уже забрал. Василий усилил охрану дома. Всё, как ты приказал и научил! – уверил брата Павел и посмотрел на спящего младенца.
***
Екатерина в свои сорок с лишним лет выглядела молодо: каштановые волосы без намёка на седину, чуть вздёрнутый носик, чёткий овал лица. Все движения её были полны грации. Она редко бывала в их доме, но Татьяна всегда рада была неболтливой, рассудительной и внимательной сестре мужа.
Сейчас Татьяна рассматривала гостью, наклонившуюся над колыбелью Сенечки.
Константин отбыл, как всегда, не предупредив, рано утром. Но к обеду за столом у них уже была эта царственная женщина с золотистыми глазами.