Ксения отметила, как загораются глаза Сени, когда за ним заезжает Матвей. Этот Антипский, будто предвестник чего-то удивительного для брата. Они уходят за ворота хохоча, быстро ловят пролетку, и улюлюкая, пропадают до поздней ночи.
В отличие от нее…
Однокурсницы Ксении много шептались о ее брате и его друге. Первые красавцы, забияки и одни из самых знаменитых наследников. Их называли «платиновой молодежью».
Митя Ольшевский под это определение не входил. Род его был старым, но в последние пару десятилетий, как выразился отец: «несколько потерявший актуальность».
Но Ксении нравился именно Митя. Нет, не за голубые озера глаз, ни за искрометный юмор и удачно вставленные тут и там образные выражения. В отличие от двух остальных парней Митя был спокоен и умён. Ксении иногда казалось, что вся информация приходит к нему не из книг, а из всего, что его окружает: воздуха, солнца, дождя, земли под ногами, печенья в шоколаде, которое он любил с детства.
Митя иногда выдавал такие мысли, что земля уплывала из-под ног, если начнешь вдумываться над сказанным. Митя, наверное, мог бы быть ученым.
С момента, когда Ксения узнала историю старинных родов, и о том, что она сама принадлежит такому же, ее больше всего занимало разгадывание чужих тайн. Никто из детей не знал какими возможностями обладает его друг или подруга. Только после двадцати лет, заняв свое место, можно было узнать о характере твоего ремесла. Но не всем твоим друзьям, а лишь единицам, кто получит назначение в смежных профессиях.
«Ремесло!». Это слово раздражало. Как только в университет начала ходить без сопровождения, Ксения добралась до ремесленного квартала. Трехэтажные дама с небольшими квартирами, чистые, но серенькие улицы. Казалось бы – ничего особенного, но, как только утром открывались мастерские, этот квартал начинал дышать. Как огромный, разноцветный дракон из книжек о Китае. Лавки на первых этажах пахли настолько разно, что иногда Ксения задерживалась на пару секунд, чтобы запомнить, как сочетается запах кожи и дерева, хлеба и бумаги.
Она знала суть своего ремесла, но даже не представляла как его можно использовать. Да, Сеня займет место дяди, а она, по всей видимости, будет дамой, отвечающей за сироток. Была надежда, что ей будет позволено нырять в тела больных, чтобы излечить.
И в такие вот минуты она снова вспоминала ремесленные кварталы. Смеющихся девушек, выносящих парующий хлеб в больших, укрытых белоснежными полотенцами корзинах, чтобы доставить его к многочисленным ресторанам и кофейням до завтрака. Она вспоминала молодых мамочек с колясками, гуляющих по паркам и скверам, вспоминала, как отцы этих семейств, усталые, но счастливые, встреченные с работы женами, берут на руки детей, обнимают супругу…
«Я даже не смогу остаться здесь, с родителями, что было бы куда терпимее!» – думала Ксения, и тогда взгляд на свою семью менялся: мамочка становилась заботливой, нежной, доброй. Отец сильным, честным, верным своей семье. А младшие брат и сестра казались птенчиками с широко распахнутыми глазами.
У меня никогда не будет своих детей. Такие как я не рожают детей. А когда-нибудь, лет через шестнадцать, Варвара или Михаил снова подарят миру очередную парочку несчастных, распланированных уже кем-то для службы отпрысков.
— … едем все вместе, поэтому, прошу вас быть готовыми к семи часам вечера. Позвольте откланяться, мои дорогие, меня ждет служба, - Ксения услышала лишь последние слова отца, приподнялась, как все домашние, улыбнулась ему и качнула головой, мол, все будет исполнено.
— Варя, куда мы едем в семь? – спросила она, когда матушка отвлеклась на Михаила.
— На эти дурацкие соревнования. У Арсения фина-ал! Надеюсь, там ему чуточку подпортят его идеальную физиономию, – шепотом, но с явной скабрезностью ответила Варя и движением указательного пальца изобразила на голове корону.
Ксения улыбнулась – Варя тоже недолюбливала пафос братца. А потом глянула на Сеню. Он уже пару минут делал вид, что жует бутерброд.
------------------------------------
Арсений провел весь день как в тумане. Ни химия, ни даже боевое искусство его не трогали, хотя в последний год он нашел много нового для себя в этих дисциплинах. Химия ставила на место его представление о мире, а то, что называлось боевым искусством на деле представляло слияние множества направлений боя.