Премьер Бонд наотрез отказался от предложения Джона Уэста, заявив, что его вполне устраивает Скаковой клуб штата Виктория.
Джон Уэст всеми средствами боролся против законопроекта и в парламенте и вне его, однако без особого успеха. И вдруг, когда дебаты уже подходили к концу, его осенила блестящая идея.
Он вызвал к себе Боба Скотта, Фрэнка Лэмменса, Ренфри и Дэвида Гарсайда. Теперь адвокат уже не решился бы предложить Джону Уэсту прийти к нему в контору.
Все собрались в новом помещении, которое Джон Уэст недавно снял под контору для своих многочисленных спортивных предприятий. Помещение было небольшое, скудно обставленное: стойка, несколько стульев вокруг стола, на стенах — обычные спортивные фотоснимки.
— Ну-с, джентльмены, — весело приветствовал их Джон Уэст, — как продвигаются дебаты?
— Неважно, — ответил Гарсайд. Знаменитый адвокат явно старел: он утратил былую живость, и его борода, волосы и брови поседели. — В лучшем случае нам удастся путем обструкции задержать принятие закона до весенних состязаний. Ведь вы этого и хотите?
— А вы что скажете, Боб?
— Боюсь, что Дэйви прав. Но я надеюсь, что вам не очень сократят число состязаний на ваших ипподромах.
— Вот, вот. Это самое главное. Затягивайте дебаты до весны. И добейтесь для меня не меньше шестидесяти состязаний в год. Но должен вам сказать, что у меня есть идея: мне кажется, мы можем провалить законов проект.
— Да что вы, Джек? Каким образом? — оживился Боб. Дэвид Гарсайд погладил седую бороду и искоса взглянул на Джона Уэста, словно спрашивая; «Ну, что ты еще надумал?»
— Новый закон — на руку Скаковому клубу и во вред мне. Так. Теперь, допустим, мы внесем такие поправки, что он станет помехой для Скакового клуба. Тогда клуб заставит Бонда и Гиббона отклонить его. Верно?
— Верно, Джек! — подтвердил Боб.
— Завтра же один из вас перекинется к святошам и внесет предложение — запретить азартную игру повсюду, включая и Флемингтонский ипподром.
— Вы просто гений, Джек! — воскликнул Боб Скотт, никогда не упускавший случая польстить своему покровителю.
— А ведь это может выйти, — сказал Гарсайд.
— Конечно может. Вы только подумайте! — с увлечением продолжал Джон Уэст. — Насколько мне известно, законопроект для Бонда и Гиббона составлял Суинтон. Он прикидывается святошей чистой воды, а на самом деле он член правления Скакового клуба. Как только вы внесете поправку, клуб перестанет поддерживать законопроект — и его провалят. Консерваторы не пойдут на то, чтобы запретить богачам играть на легальных ипподромах.
— Ну еще бы! — подхватил Скотт. — И вот что я придумал: мы внесем поправку, запрещающую публиковать условия пари до или после состязаний. Тогда и Сол Соломонс и все букмекеры Скакового клуба будут против. Наша возьмет!
— Ух ты! — возликовал Ренфри. — Того и гляди, Джоггинс перейдет к нам!
— Я могу подготовить поправку, — вызвался Гарсайд.
— Нет, нет. Этим займется Эштон. Так будет лучше. К вам могут отнестись с подозрением. И так уже много сплетен ходит.
— Пожалуйста, как вам угодно.
— Эштон скоро должен быть здесь. Я его жду.
— В таком случае разрешите мне удалиться. Он меня не любит, и я плачу ему тем же. Наглость какая! Назвать меня публично, на заседании парламента, предателем только за то, что я баллотировался по списку лейбористов, а потом перешел к либералам. Да я с самого начала именно этого и хотел.
Джона Уэста не интересовали политические взгляды его ставленников, лишь бы они выполняли то, что от них требовалось. Он был доволен и Эштоном и Гарсайдом. Оба они отлично боролись против законопроекта об азартных играх. Чего же ему еще!
Он не стал задерживать Гарсайда.
— Как хотите, только сегодня на заседании парламента не забудьте переменить тактику.
— Будьте покойны, не забуду.
Когда Гарсайд ушел, Ренфри спросил Джона Уэста:
— Много сплетен собрал про Гиббона и Суинтона?
— Хватит. Гиббона я прижму, Я узнал, что он работает на пару с одним крупным букмекером, а еще он совладелец заведений мадам Брюссельс. Это факт! Теперь я ему покажу! Попляшет он у меня! Барни все это написал до своего отъезда. Думаю дать в «Истину». Джон Нортон зол на святош. Он напечатает.