— Он… приказал собственному телохранителю смотреть, как на его глазах насилуют и убивают сначала его сестру, потом мать… потом сына… Сказал, что прекратит, когда «та баба сама к нему придет»… на сыне телохранитель сломался…
Мир некоторое время молчал, а потом продолжил.
— Летописи рассказывают, что было так же, как и сейчас.
Красное марево, три волны, что снесли половину замка, телохранитель, что вдруг стал говорить и действовать совсем по-другому. Написано было в летописях, что человек в телохранителе будто умер, а голову поднял целитель судеб, древний дух, бессмертный, которому были чужды эмоции. «Что же, друг мой, — сказал он повелителю. — Я все еще не могу тебя убить. Я все еще обязан охранять твою жизнь. Я даже должен тебя любить… но и любить-то можно по-разному. Моя любовь будет выражаться в том, что никто и никогда не увидит, что потомки двенадцатого такие же сволочи, как и остальные смертные. Хочешь власти над судьбами других людей? Воображаешь, что ты над своей властен?»
Миранис некоторое время молчал.
— Целитель судеб решил, что мой род не достоин власти над Кассии, как не достоин ни один из людей, что будет лучше, если власть перейдет в руки одиннадцати. И у него почти получилось…
— Но почему мы об этом не знаем? — выдохнул Кадм.
— Может, дослушаешь? У моего предка было трое телохранителей. Целитель судеб, хранитель смерти и… воин… как ты, Кадм, — продолжил Миранис. — Целитель судеб в каждом из них разбудил душу одного из одиннадцати. Хранитель смерти, как и целитель хотели восстановить над Кассией власть двенадцати, но твой дух, Кадм, решил иначе. Летописи молчат почему… но он убил своего повелителя, убив вместе с ним и себя, и других телохранителей. Это длилось всего несколько дней… на трон вошел совсем мальчик, сын умершего повелителя, людям объявили, что повелитель погиб, упав с лестницы и сломав себе шею. Но с тех пор мой род опасается к себе привязывать хранителей смерти и целителей судеб.
Мир вздохнул и продолжил:
— Боюсь, что проснувшийся в Рэми целитель судеб захочет завершить начатое. Когда Рэми вернется в Кассию, он первым делом убьет моего отца, чтобы посадить меня на трон. Потом вспомнит, что другие телохранители его тоже уже один раз убили и уничтожит вас троих. Ему удастся, потому что вы пока люди, а он — бессмертный с его оглушительной силой. И напоследок — запрет меня в безопасном замке… чтобы я прожил дольше, и будет властвовать один.
— Говорил я, что его легче убить, — прошипел Лерин.
Мир пожал плечами:
— Всех легче убить. Тебя в том числе.
— И что теперь? — прошептала Лия.
— Ждать, — спокойно ответил Миранис. — Рэми никуда от нас не денется. А теперь оставьте меня.
Ошеломленная услышанным Лия хотела подняться со скамьи, но принц опустил на ее плечо руку, удерживая:
— Не ты. Телохранители.
— Мир, совершаешь ошибку, — начал было Лерин.
— Замолчал и вышел! С каких пор я обязан повторять свой приказ?
— Повинуюсь, мой принц.
Лия как во сне слышала хлопок закрывшийся за телохранителями двери. Где-то глубоко внутри она понимала — сейчас произойдет нечто, что происходить не должно. Она боялась поднять голову и посмотреть на принца, спросить, чего он на самом деле хочет, и почему они вновь остались одни… как вдруг и сама все поняла.
А, поняв, и обрадовалась, и испугалась одновременно.
— Лия, посмотри на меня! — голос Мира был неожиданно мягок.
Лия подчинилась. Она до сих пор никогда не видела такого выражения глаз принца: глубокие и немного сумасшедшие, они, казалось, чего-то ожидали. Лия не могла понять чего, не осмеливаясь.
Вскочив на ноги, она кинулась к дверям, понимая, что еще немного и будет поздно. Миранис, как всегда, был быстрее: он поймал ее за запястье, развернул и толкнул в глубь комнаты.
— Ты… Мир…
Принц не спешил. Он шел к ней медленно, не спуская взгляда с ее глаз, потом губ, потом груди. Лия шла синхронно с ним, завороженная его глубоким, неожиданно серьезным взглядом. Он шаг вперед, она — шаг назад. Их движения походили на плавный, одуряющий танец. Лие казалось, что несмотря на расстояние в несколько шагов, они были одним целым. Она чувствовала себя марионеткой, которой умело руководил Миранис, бабочкой, которую он пришпилил невидимыми булавками к этому проклятому гобелену.
Прислонившись спиной к прохладной стене, она чуть было не сползла на пол. Мир, будто почувствовав, что она больше не выдержит, подошел совсем близко, даря ей и опору, и одуряющую слабость одновременно.