Её тело было горячим и медленным, как будто она выпила слишком много вина. Она наклонилась и поцеловала его в шею, как он целовал её, пробуя на вкус соль его кожи, вдыхая пьянящее сочетание сумерек и мужского запаха, чувствуя резкий стук его пульса на своих губах. У неё не хватило смелости лизнуть его, как он лизал её, неуверенная в том, что ему понравится, но она прижалась носом к его уху и выдохнула его имя.
Сильная дрожь сотрясла всё его тело.
— Хватит, — сказал он, — это всё, что я могу вынести.
— Прости меня, — она убрала руки из его волос и положила их себе на колени, подавляя смущение. — Я думала, тебе это тоже нравится.
— Посмотри на меня.
Она повиновалась, подняв взгляд на его лицо, и у неё перехватило дыхание.
— Ох.
Тихо воскликнула она, столкнувшись с серьёзностью его состояния. Тень пульсировала в воздухе вокруг него, магия истекала из него, возбуждённая и выпущенная на волю его желанием.
— Да, ох, — мягко передразнил он, — ты постепенно убиваешь меня.
— Я не хотела, — она провела рукой по его лицу и спустилась вниз по шее. — Я хотела прикоснуться к тебе с тех пор, как увидела тебя…
Её воспоминания о его полуобнаженном теле подкрадывались и тиранили её мысли в самые неподходящие моменты.
— Ты прикоснулась ко мне, — сказал он, его голос был подобен тени.
— Не так. Не так, как я хотела.
— Во мне есть гораздо больше, к чему можно прикоснуться, — предложил он голосом, похожим на ниспадающий шёлк, ловя её губы в долгом поцелуе.
— Я знаю, — сказала она, стараясь не поддаться вспышке желания, которую он вызвал, — но ты сказал остановиться.
— Ты заставляешь меня забыться, а я не хочу слишком сильно забыться и толкнуть тебя через край.
— Если я пообещаю не позволять тебе давить на меня слишком сильно, ты поцелуешь меня снова?
Она коснулась его губ. Он серьёзно кивнул.
— Тогда я обещаю.
Он снова поцеловал её. Наиме одобрительно хмыкнула, счастливо погружаясь в горячее оцепенение, вызванное прикосновением его губ и рук. Их короткий обмен репликами, очевидно, перерезал нить сдержанности, потому что он прикоснулся к ней так, как не прикасался раньше.
Его руки скользнули вниз по её спине, обхватили за талию и сильнее прижимали её к себе. Затем одна скользнула по её талии и к бедру, захватывая его через слои одежды и поглаживая вниз к колену. Его рука скользнула обратно вверх, направляясь к внутренней стороне её бедра и под слои кафтана, энтари и пальто. Это было самое интимное прикосновение, которое она когда-либо получала, когда между её кожей и его была только ткань сальвара. Она чувствовала жар и давление его руки, то, как его пальцы касались нежной, чувствительной плоти. Его рука была только на полпути к её бедру, и его прикосновение заставило её с головой окунуться в желание, пронзающее её контроль, как ножи сквозь паутину.
Её магия взорвалась вокруг неё.
Макрам выругался, обхватывая её руками и укладывая на пол, накрывая её тело своим и подминая её под себя, обхватывая руками её голову и прижимаясь к ней.
— Ты светишься, как магический шар, — обвинил он. — Тебя увидят через стены палатки.
— Чего ты ожидал, когда прикоснулся ко мне вот так?
— Я едва ли прикасался к тебе.
Его голос понизился до хриплого рычания, в котором, как ей показалось, было больше удивления, чем раздражения.
— Меня никогда не трогали… там, — её голос затих, и ей пришлось выдавить из себя остальные слова. — Я постараюсь сдерживать себя в будущем.
Она боролась со своей магией и с самой собой, дыша до тех пор, пока сияние не исчезло с её кожи.
Она поняла, что сказала. Возможно, непреднамеренно пообещала. У них не было никакого будущего. Не будет больше шансов прикоснуться к нему, поцеловать его, увидеть его магию, не связанную его желанием. Наиме почувствовала себя уязвленной из-за этого; из-за того, что она дала ему, и из-за осознания того, что она не могла себе представить, чтобы дать то же самое кому-то другому.
Единственный свет, оставшийся в палатке, исходил от луны, которая светила через вентиляционное отверстие наверху, но этого было достаточно, чтобы увидеть смирение и разочарование на его лице.
Он провёл губами по её щеке и вверх по изгибу мочки уха, вновь вызвав дрожь желания на её холодной коже.
— Я восхищаюсь твоим самообладанием, — сказал он голосом, похожим на злую ночь, — но если я когда-нибудь снова останусь с тобой наедине, сдержанность это последнее, чего я бы хотел от тебя. Ты удивила меня, и я не хочу, чтобы половина лагеря отправилась сюда исследовать твою светящуюся палатку.