Ругательства ругательствами, но сейчас совет именно генетика мог бы спасти их от позора. Тем не менее ни Лысенко, ни его друзья никого слушать не желали. Они упрямо шли вперед, снова выращивали из полустерильных семян новые поколения, но чуда не возникало. В четвертом поколении после того, как было получено уже несколько тысяч семян, лысенковцы вынуждены были снова вернуться к двадцати отобранным на глаз семенам. Видимо что-то остановило их от использования всех семян. Но и из этих двадцати снова выросли заморыши, и можно было не продолжать описывать страдания горе-селекционеров, ясно, что ничего путного у них получиться не могло. Это их, однако, не страшило, а даже как бы придавало куражу. Гордыня обуяла душу новоявленных "колумбов", и Долгушин писал:
"Как жаль, что так мало людей видело в нашей теплице эти двадцать захудалых растений, которые приковывали к себе все наши мысли, все желания и надежды. Вот когда бы могли искренне посмеяться некоторые наши генетики, рекомендующие, исходя из своих позиций, скрещивать друг с другом чуть ли не все, что собрано на земном шаре, и потом искать со свечкой на гектарах гибридных полей неизвестные "подходящие" формы растений. Мы знали наперед, что среди двадцати отобранных нами растений должны быть обязательно несколько форм, вполне удовлетворяющих нашим требованиям, так как большинство из них, не считая возможно "ложно" скороспелых форм, лишены единственных недостатков обоих родителей -- "длинных" стадий яровизации и световой... Это и было нашей путеводной нитью, дававшей нам уверенность в победе" (52).
Оставляя на совести Долгушина неприличный тон в отношении генетиков, ссылки на свечки и "подходящие", но неизвестные ученым формы, нельзя не подивиться самоуверенности и забористости стиля "триумфаторов" колхозно-совхозной науки. Всё им было заранее известно, всё понятно, успех гарантировало не что иное, как первоначальная "идея Лысенко" (правда, за вычетом "возможно ложных" скороспелых форм). А, кстати, что это за штука -- "ложно" скороспелые формы? И сколько их было? Объяснений Долгушин так и не дал. Обращает на себя внимание и другая показательная деталь -- как в угоду своим целям они трансформировали причины и следствия их работы, как жонглировали -- в зависимости от обстоятельств -- понятиями "теория" и её "доказательство". Помните, как Долгушин коряво, но образно писал о "новом подходе": "...единственным доказательством могло быть только одно -- создать... новый сорт". Теперь все было перевернуто еще раз.
"Что же в конце концов давало уверенность в правильности всего хода работ?" --
задает он вопрос, и мы ждем слов о подтверждении теории практикой (то есть сортом), как говорилось раньше. Но ничуть нет! То "единственное доказательство", которое "могло быть только одно", теперь стало совсем другим:
"... давала уверенность в правильности всего хода работ изложенная в начале этой статьи теория подбора родительских пар" (53).
Неотразимая логика!
Однако проследим дальше за их работой. Сколько выросло растений из двадцати семян четвертого поколения, не сообщалось, но говорилось, что были отобраны семена всего лишь от четырех семей растений (уж не потому ли, что только четыре растения дали семена?), которые и решили дальше размножать.
А сроки поджимали. До обусловленной самим Лысенко даты оставалось всего 8 месяцев, и они падали на осень и зиму 1934 года. О конкурсном и производственном испытаниях (даже если бы и было что испытывать) нечего было и думать. К весне нужно было иметь по нескольку центнеров семян, изученных, как минимум, в трех поколениях в государственном сортоиспытании. Ни времени на испытания, ни нужного количества семян не было. Все, что они имели, -- жалкая горсть семян от каждой так называемой семьи. (Характерный штрих: сколько на самом деле семян было в их распоряжении, Долгушин не сообщал2).
Казалось бы, крах, закономерный и неумолимый крах, возмездие за шапкозакидательские устремления и безграмотность -- вот что ждало новоявленных кандидатов в герои. Превратить горсть семян в несколько центнеров первоклассного зерна, проверенного в трехлетнем сортоиспытании, -- такое могло случиться только в сказках. Лысенковской мыши предстояло родить гору...
И вот тогда Лысенко показал, что он и впрямь рожден, чтоб сказку сделать былью. Большевистские уроки он усвоил в полном объеме. Он пошел на элементарную подтасовку: каждой кучке семян был присвоен номер, для пущей солидности -- четырехзначный, чтобы все думали, что и в самом деле из тысяч линий отобраны самые лучшие -- 1055, 1160, 1163, 1165. Номера назвали гибридами и высеяли 19 июля, но опять не в поле, хотя было лето, а в "40 ящиков по 48 зерен в каждом". Но что это были за гибриды! Долгушин описывал их: