Я изо всех сил старалась чем-то заполнить долгие часы между рассветом и закатом. Накладывала чары здоровья в военном госпитале; пока не видел Хеймиш, махала метлой и носила грязные простыни и рубашки в прачечную. А также позаботилась, чтобы у всех присоединившихся к нам новобранцев – рекрутов из соседних деревень и курсантов академии – была зачарованная форма.
Мне казалось, что всего этого недостаточно и я бездельничаю. Даже если я была чем-то занята, меня терзали бесконечные сомнения, а уж если отдыхала, то вовсе чувствовала себя ненужной и бесполезной.
Я почти ничем не помогаю. Делаю ничтожно мало. Поход на север может провалиться, а я не в силах ничего предпринять.
Наконец я решила зачаровать столько бинтов и повязок для госпиталя, сколько получится.
– Представляете, какие возможности вам здесь открываются? – хохотнул Хеймиш, когда я работала в гостиной, которую он сам и прочие медицинские и клерки использовали как служебное помещение.
Эскулап окинул восхищенным взглядом стопки льняных повязок и уселся рядом с окном.
– Возможности? – переспросила я.
Хеймиш положил ноги на подоконник. Я представила, что сказала бы Полли, увидь она, как грязные сапоги пачкают и царапают дерево, и поморщилась.
– Настоящее научное исследование, деточка!
Я ничего не ответила, и тогда Оглторп с воодушевлением добавил:
– Вы можете изучать свою магию! Вы говорили, что не знаете, как она работает, как чары влияют на результат.
– Верно. Это же просто… воздействие, – осторожно ответила я.
– Если бы вы смогли измерить результаты тех, кто находился под «воздействием» и тех, кто не находился, учитывая время влияния и количество испытуемых, то получили бы реальные данные.
– Лечить одних, а других не трогать? – нахмурилась я. – Нет, так нельзя. Это же будет совершенно неэтично, ведь предполагается, что я помогаю им выздороветь.
Хеймиш разочарованно фыркнул.
– Думаю, помогаете. По крайней мере, смертность в госпитале куда ниже обычного.
– То есть обычно вы убиваете больше людей? – с улыбкой поддразнила я.
– Стараюсь этого избегать, впрочем, если Гроув не перестанет скрипеть пером, скорее всего, изменю привычкам. – Хеймиш многозначительно уставился на стриженый затылок писаря. – Однако ваша магия – ужасно поразительная и захватывающая штука. Я не ученый, простой цирюльник, но какой-нибудь образованный человек с писательским даром мог бы написать об этом книгу.
– Вы и сами можете, – рассмеялась я. – Я видела ваши журналы наблюдений.
– Ба, – покраснел Хеймиш. – Журналы наблюдений! Это же не книги – просто записи о том, как прошел день, что сработало, что нет. Методы, которые я использовал, и так далее.
– А еще говорите, что вы не ученый, – приподняла я бровь. – В вашем докторском сундучке между склянками с лекарством вставлены фолианты. Я сама видела.
– Памфлеты без переплета да научные статьи. Все куплено по дешевке или с рук, – отмахнулся он.
– Очень сомневаюсь, что качество обложки говорит об умственных способностях читателя. Мой брат умнее всех, кого я знаю, а я знаю кое-кого, владеющего библиотекой, полной книг, переплетенных по индивидуальному заказу.
– Вздор, – проворчал Хеймиш.
Однако впоследствии я заметила, что он стал делать записи о моей работе. На кого я накладывала оздоровительные чары, в какое время это происходило, кто получал магические повязки.
«Год назад, – думала я, пропитывая бинты чарами здоровья, – мне было крайне неприятно, когда мне предложили изучать мою магию. Дело не только в том, что Пьорд не заслуживал доверия, но и в том, что я не оценила внимание к моему дару. Год назад я пришла бы в ужас, если бы узнала, во что этот дар разовьется».
Лен в моих руках засиял золотистыми чарами здоровья, и я скатала его в рулон. Прежде я бы ни за что не согласилась раздвинуть границы магии подобным образом. Серафцы торговали своими способностями, но и я использовала чары ради выгоды, а ведь издревле они предназначались для другого. Отныне же умение колдовать превратилось в товар. Что это означало для всего мира, как теперь будут взаимодействовать народы? Я потрясла головой. В любом случае это было выше моего разумения.
Я собрала бинты и отнесла их в палату.
– Мисс Балстард? – позвал кто-то, и я замерла.
Обычно, пока я работала в госпитале, со мной никто не заговаривал. Даже когда я сидела в пределах вытянутой руки от ближайшего тюфяка, скатывая бинты, раненые каким-то образом догадывались, что я не сестра милосердия, и не просили подать воды или сменить повязку.