— Что с тобой?
Я качаю головой и закрываю рот руками, что, надеюсь, является универсальным знаком «меня сейчас стошнит».
— Тебе плохо?
Я киваю и пытаюсь сесть, но мне неудобно закрывать рот двумя связанными руками, а мои лодыжки связаны вместе, что он, должно быть, сделал после того, как я заснула. Он распрямляется, как свернувшаяся змея, и поднимается на ноги. Проклятье. Я забыла, какой он большой. И сильный.
— Мы не можем этого допустить. Не сегодня. Это особенный день.
Я смотрю, как он уходит.
Особенный день. Почему это снова заставляет меня нервно вздрагивать? Что он собирается со мной делать?
Через минуту он подходит ко мне со стаканом воды и тремя таблетками на ладони. Я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы меня снова накачивали наркотиками.
— Открой рот и возьми это. Это обезболивающие. Маленькие круглые таблетки — против тошноты.
Я снова качаю головой: — Больше никаких наркотиков.
Наклонившись вперед, он прижимается ртом к моему уху. Я чувствую щетину на своей щеке, в воздухе витает запах сосны и кожи.
— Я предупреждал тебя, маленький хакер. Если ты меня ослушаешься, то накажу тебя.
Я поджимаю губы.
Он легко садится на кровать и, положив таблетки и стакан, тянется ко мне, и я понимаю, что собирается посадить меня к себе на колени, как и говорил. Я чувствую себя униженной, вспоминая, как он отшлепал меня прошлой ночью.
— Хорошо! Хорошо. Я возьму их! Что это такое? — От одной мысли о том, что со мной обращаются как с ребенком, у меня горят щеки.
— Обезболивающие и от тошноты, — огрызается он, но не снимает меня со своих колен. — Я не верю, что ты подчинишься. У тебя есть три секунды.
Боже.
Положив лекарство в рот, глотаю воду.
— Осторожно. От большого количества воды тебе станет плохо и тебя стошнит.
Он говорит так, будто ему не все равно. Лжец.
Я послушно делаю маленький глоток.
— Лежи, пока не подействуют лекарства. — Чтобы подчеркнуть свою мысль, он укладывает меня обратно на кровать. На этот раз его совет имеет смысл, и я делаю то, что он говорит. Это определенно ситуация из разряда «выбирай свои битвы».
— Ты голодна?
Мне не очень хочется говорить о таких вещах, как еда, когда я жду, что он собирается со мной сделать. И снова задаюсь вопросом... если бы он собирался меня изнасиловать, разве уже не сделал бы это?
Или... нет?
Если бы он собирался причинить мне боль, разве стал бы давать обезболивающие и предлагать еду?
Может, я и заключенная, но здесь очень цивилизованная обстановка. Уверена, если бы он захотел, то легко мог бы посадить меня за решетку или в подвал, или заковать в наручники... в клетку или еще куда-нибудь.
Я дрожу.
Однако мне понадобятся силы для всего, что принесет день, поэтому наконец отвечаю: — Я умираю с голоду.
— Вот. Сядь. — Я не понимаю, почему он так нежен со мной. Думаю, не пытается ли он обмануть меня, заманить в какую-то разновидность стокгольмского синдрома, когда жертва привязывается к похитителю, потому что он единственный, кто удовлетворяет ее основные потребности.
Стокгольмский синдром — это реальность, и именно так все и происходит. Человеческий мозг по природе своей привязан к людям, которые кормят его, когда он голоден. Даже животные, подвергшиеся жестокому обращению, будут тянуться к своим обидчикам, когда их накормят и позаботятся об их основных потребностях.
Когда вздрагиваю, он бесшумно поднимает пушистое одеяло у изножья кровати и укрывает меня. Интересно, где он спал прошлой ночью, ведь я у него дома. Это его кровать? Оглядываюсь по сторонам. Это либо комната для гостей, либо он минималист.
Наблюдаю, как он выходит в другую комнату и возвращается с тарелкой еды на подносе. У меня пересохло во рту. Яичница. Толстые куски хлеба с маслом. Французские тосты, блинчики. Ягоды со взбитыми сливками, половинка грейпфрута с сахаром и маленькая миска сливочной овсянки, посыпанной корицей.
— Я не знал, что тебе нравится, поэтому купил всего понемногу.
— Удивительно, что ты не прибег к услугам частного детектива, чтобы выяснить все это.
— Я так и сделал, но все, что он нашел, — злаковый батончик на завтрак.
Мои глаза расширяются: — Я... пошутила. — Пожимаю плечами и фыркаю: — И да, это злаковый батончик или пончики, так что... да.
— Без протеина? Тебе нужна настоящая еда.
Интересно, что человек, похитивший меня, заботится о питании.
Я жестом показываю на свои перевязанные запястья. Кивнув, он берет вилку яичницы и подносит ее к моему рту. Открываю рот и ем, не сводя с него глаз.
Это не должно быть... так интимно. Мои вкусовые рецепторы взрываются от вкуса. Я проглатываю маслянистые, сливочные яйца и с нетерпением жду, когда он предложит еще кусочек.
На полпути у него на запястье вибрируют часы. Нахмурившись, он выключает их и продолжает кормить меня.
— Полегче, — терпеливо говорит он. — Не торопись.
После пятого вибрирующего сообщения он ругается и развязывает мои запястья, позволяя мне поесть, пока отходит на минутку.
В его отсутствие я чувствую себя странно... обделенной.
Откусываю тост, намазанный маслом, и съедаю еще несколько яиц. Ягоды со взбитыми сливками восхитительны, и к этому времени лекарства начинают действовать.
Вздыхаю с облегчением. Я не признаюсь ему в этом, но чувствую себя намного лучше.
Когда откладываю вилку, он возвращается.
— Хорошо. Теперь нам нужно искупать тебя.
Нам?
С каких это пор в купании участвуем «мы»? Я подумываю сказать ему, что вполне способна искупаться сама, но потом решаю, что на этом далеко не уедешь.
Снова смотрю на пистолет на прикроватной тумбочке. Он не двигается, но в этом нет необходимости. Он лежит там, чтобы напоминать мне, что я в плену.
Я связалась с русской братвой, что, пожалуй, хуже, чем ситуация, в которой оказалась и которая привела меня туда.
Он поднимает меня, вероятно, потому что мои лодыжки связаны. В периферии мелькает что-то белое, но я не могу разобрать. Мы одни в этом доме? Впервые задумалась о том, что мы можем быть не одни.
— Почему ты не убил меня?
— Это все еще вариант.
Я сглатываю и облизываю губы. Он говорит мне это, но могу сказать, что на самом деле не хочет меня убивать. Я не понимаю, чего он хочет.
Он приносит меня в ванную, и опускает на пол перед собой. Прижав меня к себе и обхватив мое тело одной сильной рукой, он включает душ. Пока вода нагревается, наклоняется и ловко освобождает мои лодыжки. Хотя ничего не говорит, его взгляд, которым одаривает меня, заставляет выкинуть какую-нибудь глупость.
Наклонившись вот так, он находится в уязвимом положении. Я могу ударить его по яйцам.
И что потом?
Даже если мне удастся как-то ускользнуть от его мер безопасности, где я смогу спрятаться от Русской Братвы, когда уже скрываюсь? Это невозможно.