Я бесшумно спускаюсь по сверкающей лестнице из твердого дерева в пушистых тапочках и затягиваю пояс халата потуже. Желудок урчит, напоминая о моем задании. Но я хочу знать, что это за музыка. Это что-то до боли знакомое.
Ночь кажется заколдованной, залитой лунным светом, тишину нарушает только музыка, которая становится все громче. Вид за окнами выглядит торжественным, мир спит, но когда подхожу ближе, то вижу, что земля покрыта льдом.
Спустившись на первый этаж, окидываю взглядом окружающую обстановку. Гостиная, с которой у меня уже связано немало воспоминаний: место, где мы произносили клятвы, моя кратковременная жизнь в качестве принцессы. А позже я лежала у него на коленях, и он отшлепал меня в первый раз в жизни. Завершение нашей брачной ночи.
Интересно, требует ли его группа завершения? Если да, то нам не о чем беспокоиться. Я почти ничего не знаю об организованной преступности, но основы мне известны. Те, кто входит в группировку, обязаны хранить тайну и верность. Существует иерархия, и мой муж находится на самом верху. Они богаты, владеют собственностью, бизнесом, территорией. Судя по тому, что мне рассказала Татьяна, им принадлежит вся Бухта.
Но есть и другие основные принципы мафиозной жизни, с которыми я уже знакома не понаслышке. Они используют запугивание и насилие, чтобы добиться своего. Нарушают закон. Те, кто стоит у руля, требуют полного повиновения и без колебаний добиваются соблюдения правил.
Сердце учащенно бьется, и мне кажется, что я не должна вставать и бродить по этому дому. Мне любопытно, что может сделать Михаил, когда найдет меня. Или, точнее... когда я найду его.
Пока иду, мысленно оцениваю планировку. Она великолепна: чистые вертикальные линии и ощущение спокойствия. Немного удивительно, что для человека, который ценит секретность и уединение, в его доме есть огромные окна, через которые проникает естественный свет днем и лунный свет ночью.
Здесь просто оазис. За гостиной открытый дверной проем ведет в комнату отдыха. Там есть дверь в ванную и еще одна — в помещение, похожее на кухню. Но я не исследую ее, потому что меня привлекает музыка.
Это пианино. Кто-то играет на пианино. Поскольку мы здесь одни, это, должно быть, Михаил.
У него есть пианино.
Я хочу прыгать от радости.
Когда нахожу его, то едва не ухожу. Не расстроится ли он, если я прерву его сейчас? У него, можно сказать, не самый дружелюбный характер.
Но пока стою в дверях, меня преследует музыка. Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, где слышала ее раньше. Она... русская, да, я помню. Чайковский, вероятно, самый известный из всех русских композиторов, но есть множество менее известных композиторов, которые, были еще более искусными. По крайней мере, на мой взгляд. Я всегда болела за отстающих.
Лобанов, Рославец, Фейнберг. Да, я вспомнила, Фейнберг, Соната для фортепиано № 12, ор. 48: II. Интермеццо... Его фортепианные сонаты призрачно прекрасны. Много лет назад я прослушала один курс по композиторам, чтобы выполнить обязательное условие для получения диплома. Я никогда ничего не забываю.
Я прислонилась к дверному косяку, погрузившись в музыку. От взлета и падения нот, выразительных и призрачно красивых, у меня замирает сердце. Я чувствую грусть и надежду, энергию и спокойствие. Говорят, что на звучание композиции влияет человек, играющий ее.
Пока стою здесь, эффектно вмешиваясь в его игру, мне кажется, что танцую, переживая множество эмоций. Я иду по пляжу, танцую в лунном свете, волны плещутся о берег... но я не одна. Мелодия, как неприрученная кошка, умоляет погладить ее, прежде чем она бросится прочь.
Я быстро осматриваю комнату — элегантный дизайн, отличающийся простотой, как и весь его дом. В центре комнаты стоит рояль. Рояль потрясающего матово-белого цвета придает комнате современный вид.
Оттенки белого, серого и черного создают атмосферу спокойствия и умиротворения. На стенах висят несколько картин в рамках, которые не могу разглядеть в приглушенном освещении. Полы из полированного твердого дерева, немного мебели — журнальный столик, пара тумбочек, несколько элегантных кресел и простой белый кожаный диван.
Последние ноты музыки затихают.
— Как давно ты там?
Он не поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Я поправляю пояс халата, отчетливо понимая, что это бесполезное занятие.
— Долго... достаточно, — мои слова быстро поглощаются простором комнаты. Он не поворачивается. Я смотрю на его обнаженную спину. Глаза тигра смотрят в ответ. Дрожь пробегает по позвоночнику от осознания того, насколько он силен, даже согнувшись над роялем, демонстрируя каждый дюйм своей точеной спины.
Мой пульс учащается, когда он поворачивается, и его глаза встречаются с моими.
— Иди сюда, Ария.
Сердце подпрыгивает. Я не знаю, почему. Он всего лишь попросил подойти к нему. Я не сделала ничего такого, что заставило бы его захотеть наказать меня.
Я иду к нему, не в силах ослушаться. Неужели он так быстро приучил меня подчиняться приказам?
Когда приближаюсь, мое тело реагирует на глубокий тон властного голоса. Его глаза следят за каждым моим движением. На полпути к нему он резко произносит команду: — Сбрось халат.
В халате тепло и уютно, но его взгляд согревает меня еще сильнее.
Я снимаю халат. Великолепное маленькое одеяние, вероятно, стоит больше, чем моя недельная зарплата, и все же оно падает на пол, словно обертка. Я отстраняюсь от тепла халата у своих ног. Он не сказал мне снять тапочки, поэтому иду к нему совершенно голая, если не считать пушистых белых тапочек.
Может, мне показалось, что у него появились морщинки у глаз? Легкое подрагивание губ?
Качая головой, он упрекает меня таким глубоким взглядом, от которого по коже пробегают мурашки, а соски становятся твердыми.
— Проверяешь меня, Ария? Ты ведь еще не выучила ни одного урока, верно?
— Я? — спрашиваю, удерживая его взгляд, изображающий невинность. — Ты сказал мне снять халат.
— Правильно. Снимай и тапочки.
С усталым вздохом я выхожу из пушистых тапочек.
Он укоризненно смотрит на меня.
Когда оказываюсь достаточно близко, чтобы мог дотронуться до меня, он тянется ко мне и усаживает к себе на колени. На нем все еще боксеры, но больше ничего, поэтому, когда я сажусь к нему на колени, между нами остается лишь тонкая ткань. Его большие грубые руки скользят по моей спине и переплетаются за ней.
— Почему ты не спишь?
— Я не могу спать. Умираю с голоду. Почему ты не спишь?
— Я не сплю. Уже много лет. Я тебя разбудил?
Качаю головой. Это почти мило, что ему не все равно.
— Нет, вовсе нет. Это было прекрасно. Файнберг?
Его глаза расширяются, а брови поднимаются.
— Ты знаешь Файнберга?
— Да. Я изучала композиторов в колледже.
— Ты изучала композиторов много лет назад в колледже и, тем не менее, сразу же опознала малоизвестного русского композитора, — заключает он с недоверием.