Я смотрю на нее скептически. Она права, но...
— Романовы, — говорит она шепотом.
Волосы на моем затылке встают дыбом.
— Они правят Бухтой и презирают местную власть, — продолжает она. — Они единственные, кто выше местной власти.
Я облизываю губы: — Кто?
— Организованная преступность. Знаешь? Братва.
Братва. Я знаю. Когда делаешь то, что делаю я, просеивая огромную сеть связей, людей и мест... ты точно знаешь, где живут самые влиятельные люди.
Романовы владеют Бухтой — большой, разросшейся «Маленькой Россией», расположенной между Кони-Айлендом и Манхэттеном. Это все, что я знаю.
Но у меня нет безопасного места. Я могу создать другую личность, бросить все и бежать из страны. Я знаю достаточно, чтобы изготовить новое удостоверение личности и начать все с нуля.
Но у меня ничего не будет. И никого.
— Я потеряла все, Татьяна. В данный момент я готова заплатить любую цену.
Она смотрит на меня: — Любую?
Я сглатываю: — Что угодно.
Моего маленького дома больше нет. Моя личность стала известна. У меня больше нет работы, да и вообще не было денег. Впервые в жизни я благодарна за то, что у меня нет близких, которых могла бы потерять.
— Романовы отвечают за все в Бухте. Я могу сказать тебе прямо сейчас: что бы ты ни попросила у них, это будет стоить дорого. Цена, которую ты, возможно, не захочешь платить.
Я перебираю в уме все возможные цены. Выбивание долгов. Насильственное вовлечение в преступление. Неоплачиваемый труд, торговля людьми… сексуальные услуги.
Что они потребуют от меня?
— У меня есть то, что они могут счесть... востребованным навыком, — говорю я, и мой голос дрожит.
Она выдыхает, и меня охватывает облегчение, когда она улыбается.
— Конечно. Что ты знаешь о Бухте?
Качаю головой: — Честно говоря, мало.
Я хочу услышать, что она скажет. Семья Татьяны — русская, поэтому она знает гораздо больше, чем я.
— Этот район известен тем, что в нем много русского влияния. Владельцы магазинов говорят по-русски. Есть рестораны, продуктовые магазины, культурные центры. Православная церковь. Также пляж и набережная. Летом очень многолюдно, люди загорают, купаются и гуляют. Зимой не так, потому что туристов становится меньше. Но именно в это время сюда приезжают Романовы. Они открывают магазин, или что они там делают. Не знаю. Они владеют всем. Буквально всем. Рестораны, отели, заведения. Но у них есть и многоквартирные дома, и дома на одну семью, ну, знаешь, резиденции. И ими они тоже владеют.
— Вау. Хорошо.
Я могу это сделать. Что мне терять? Я уже почти все потеряла. Почти.
Она задумчиво кусает губу: — Это может сработать.
— Прими мои соболезнования, Михаил.
Я на целый фут выше сидящего передо мной старика, но, несмотря на рост Федора Волкова, никто никогда не считал его слабым.
Волков тянется налить мне рюмку водки, но я качаю головой.
— Отступишь от традиций, сынок?
— Еще раз назовешь меня сыном, и напомню тебе, кто я такой.
Телохранители Волкова обращают внимание на вызов, прозвучавший в воздухе, но мне на это наплевать.
— Не испытывайте меня, — говорю им. — Этот разговор — между мной и вашим Паханом. Если кто-то из вас посмеет осквернить память моего отца, вы пожалеете, что не были похоронены вместе с ним.
Кроме персонала, нескольких моих охранников и Волкова, на этой импровизированной встрече в одном из моих ресторанов присутствуют только они. Я выбрал этот ресторан из-за безопасности его расположения — пляжная полоса у меня за спиной и только одна точка доступа. Уединенная комната расположена глубоко в стенах здания.
Хотя снаружи это обычный ресторан русской кухни, но это лишь прикрытие. Атмосфера пропитана насыщенным ароматом русских блюд, стены украшены картинами с русскими пейзажами и произведениями искусства, и все это подкреплено угрозой невысказанного насилия. Если бы эти стены могли говорить...
Под глазом старика дергается мускул, но прежде чем он успевает ответить, я наклоняюсь ближе: — Некоторые мужчины уважают пожилых людей, кузен. Не совершай ошибку, полагая, что я один из них.
— Если ты думаешь...
— Я не думаю, — огрызаюсь я.
Один из его людей вздрагивает. Я точно знаю, что последний человек, который перебил Федора Волкова, лишился языка. У меня чешутся пальцы, чтобы его охранники набросились на меня, но они этого не делают.
Волков поднимает руку — молчаливый жест, чтобы удержать их на расстоянии.
Я заканчиваю с формальностями: — Я знаю, зачем ты здесь, старик. Хочу напомнить тебе, что по закону у нас сейчас дни траура. Если кто-то из вас нарушит этот закон, возмездие будет быстрым и беспощадным. Единственная причина, по которой я разрешил вам находиться в моем присутствии до сих пор — это уважение к моему отцу. — Я протягиваю руку вперед и поправляю лацкан Волкова. — Это. Ясно?
У нас осталось десять дней, и он это знает.
Мышцы на челюсти старика дергаются, его водянистые глаза сужаются. Он с усилием вырывается из моей хватки. Хотя его люди превосходят моих по численности, сила моей кавалькады одолеет их, по крайней мере в этот момент. Мой отец учил нас быть динамитом в человеческом обличье, настоящими пантерами. Волкову стоило бы нанять побольше людей.
— Осталось десять дней, — говорит он, прежде чем разыграть последнюю карту. — Но ты же знаешь наши традиции.
Мне не нужны напоминания.
Знание своего долга я ношу как петлю на шее, затягивающуюся с каждым днем. Расторжение моего первого брачного договора, заключенного по договоренности, после смерти отца не было случайностью. Волков славится тем, что бьет по больному месту, нанося безжалостные удары по ахиллесовой пяте.
Моя первая невеста пропала, и пока мы ее разыскивали, Алекс обнаружил, что их финансовая стабильность была сфабрикована. Вторая договоренность закончилась так же быстро, как и первая, когда мою вторую невесту нашли мертвой. С третьей было гораздо сложнее договориться, но в конце концов нам это удалось. Деньги многое решают. А сегодня утром мою третью невесту нашли мертвой.
Я киваю в сторону людей кузена.
— Вы просрочили свое гостеприимство. У вас есть три минуты, чтобы уйти, прежде чем я сочту ваше присутствие нарушением границ нашей территории и поступлю с вами соответствующим образом. — Мои охранники практически вибрируют от возбуждения, точно бешеные псы, почуявшие в воздухе запах крови.
Я достаю телефон, чтобы отправить сигнал тревоги.