приснился прекрасный сон о том, как мы с Юркой стоим на Тучковом мосту, а к нам бежит радостный Юри с рюкзачком за плечами. Юрка так и остался стоять, опершись согнутой в колене ногой на чугунное ограждение моста, а я улыбнулся и махнул Юри рукой. Его широко распахнутые глаза сияли, как две звезды. Свежий ветер с Невы развевал мои волосы и полы моего пальто, и я чувствовал себя таким счастливым, что, казалось, ещё немного, и я взмою в небо, чтобы устремиться ему навстречу. Расстояние между нами стремительно сокращалось. Я раскинул руки, чтобы заключить Юри в объятия, но внезапно он растёкся туманом и рассеялся в лучах восходящего солнца. Я проснулся с ощущением того, что навсегда потерял главного человека в своей жизни. С этого дня в мою жизнь вернулся алкоголь, позволявший хотя бы ненадолго заполнить пустоту в моей душе. Затяжные новогодние праздники ещё больше усугубили ситуацию.
Яков ругался матерными словами и твердил, что мне нужно доводить до ума сырую произвольную, потому как на одних эмоциях далеко не уедешь, а я слушал его вполуха и не понимал, на хрена мне это надо, если даже эту халтуру, слепленную буквально на коленке, пипл хавает на ура. Нет, умом-то я, конечно, понимал, что он прав, вот только не стояло у меня что-либо улучшать, если мою новую программу не увидит тот, кому она предназначалась. Ведь пропуск Юри национальных означал, что его не будет в составе сборной Японии, и как следствие — ни на Чемпионате Четырёх Континентов, ни на Чемпионате Мира. Я не смогу увидеть его теперешнего не только живьём, но и в записи. Неужели он и правда решил уйти из фигурного катания? Почему? Он же сейчас на пике формы, и у него достаточно сил, чтобы продолжать борьбу за призовые места, да и возраст вполне позволяет оставаться в строю до следующей Олимпиады.
Последнюю неделю декабря и первую неделю января я жил словно на автопилоте — вечером пьянка, а утром апельсиновый фреш, бег трусцой и тренировка, на которой Яков выдавливал из меня все соки и остатки алкогольных паров. Несмотря на апатию, я продолжал шлифовать короткую и произвольные программы и даже успел подготовить к Чемпионату Европы показательный номер под французский кавер «Прекрасного далёка». Однако теперь я больше не чувствовал от тренировок того драйва, который был у меня сразу после возвращения в Питер, а просто тупо доводил себя до полного изнеможения. Наверное это произошло, потому что поначалу я подсознательно продолжал надеяться на то, что вскоре мы с Юри неизбежно пересечёмся на соревнованиях, я припру его к стенке и заставлю поговорить со мной, и после этого жизнь наладится. Теперь, когда я понял, что моим надеждам не суждено сбыться, жизнь дала трещину, которая расширялась с каждым прожитым днём. На одном её краю остались счастливые деньки, проведенные с Юри в Хасецу, а на другой — моё одинокое настоящее и весьма неопределённое будущее.
Окончательно я осознал это лишь на Чемпионате Европы в Стокгольме и учудил то, чего не позволял себе раньше — вышел на лёд с жесточайшим похмельем. А ведь начиналось все вполне невинно — с пары бокалов шампанского в компании Криса, после чего меня понесло по кочкам, и я накушался водки.
— Виктор, это ни в какие ворота! — орал на меня Яков в раздевалке, когда я шнуровал коньки, борясь с приступом тошноты. — Какой пример ты подаёшь подрастающему поколению?!
— Как не надо делать, — спокойно ответил я. Блин, у меня и так голова раскалывается, а он орёт мне прямо в ухо.
— Ты, серьёзно, собираешься выступать в таком состоянии? — Фельцман посмотрел на меня, как солдат на вошь.
— Мастерство не пропьёшь, — ответил я. — Сейчас глотну кофейку, разомнусь, и всё будет в порядке.
Он некоторое время смотрел на меня, поджав губы, не в силах принять решение, которое лишит смысла моё возвращение в спорт. Потом махнул рукой:
— Чёрт с тобой, выступай, но потом я с тебя шкуру спущу. Четверные чтобы все до одного убрал.
— Угу, — якобы согласился я.
Через пять минут мне был всучен стаканчик горячего кофе из автомата и таблетка аспирина. Это подстегнуло мой измученный «Абсолютом» организм, так что на разминку я выкатился почти вменяемым человеком. Подвело меня во время выступления как раз это «почти», из-за которого я не учёл некоторых проблем с координацией и потерял равновесие при приземлении четверного флипа. Я попытался выкрутиться и остаться на ногах, но всё равно упал. Очень нехорошо упал, позвоночник скрутило пропеллером. Я сразу почувствовал, как что-то нехорошо хрустнуло в области поясницы, и всё тело прошило болью, словно мне в спину воткнули кусок арматуры. Докатал произвольную на силе воли и адреналине. Побледневший Яков, увидев мою закушенную губу, не стал меня ругать, пока мы ждали оценок. Оценки оказались не айс. Потом он помог мне доковылять до раздевалки и расшнуровать коньки, поскольку меня заклинило так, что я не мог согнуться. И только после того, как вызвали скорую, враз постаревший Фельцман сказал:
— Это я виноват. Я видел, в каком ты состоянии, и должен был отстранить тебя от соревнований.
— Нет, я сам продолбал всё, что можно, — в порыве самобичевания возразил я. — Спасибо тебе, что принял обратно, и прости, что подвёл. Иди к Юрке, не хочу, чтобы и у него из-за меня были проблемы.
Яков сдал меня с рук на руки местным медикам и ушёл выводить на лёд Плисецкого, а меня, уложив на носилки, отнесли в карету скорой помощи.
В больнице мне сделали МРТ и рентген позвоночника, показавшие, что у меня снова сместился травмированный восемь лет назад диск. Меня накололи обезболивающим и противовоспалительным и отправили домой. Несмотря на выданные с собой таблетки, я чуть ёжика не родил, пока долетел до Питера — сидеть было больно, ходить было больно, а вставать — вообще полный караул. Да, ничего не скажешь, фееричное у меня получилось возвращение… Забыл о том, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, как и о том, что нужно либо бухать, либо кататься, вот и получил.