Глава 6 Юри двигаться дальше
Врачи обещали, что операция пройдёт безболезненно, и после неё я буду разве что в течение нескольких дней незначительный дискомфорт и резь в глазах ощущать. Какое там! Я буквально вывалился из двери операционной на руки Мари, ожидавшей меня в коридоре. Глаза пекли и слезились так, что казалось, они вот-вот вытекут. Несмотря на онемение всего лица, было впечатление, что у меня расплавились мозги, такая разыгралась головная боль. Мне дали пару часов отлежаться в клинике и, убедившись, что я не собираюсь отбросить коньки, отправили домой, снабдив внушительным списком медикаментов и рекомендаций. Хоть бы подумали сначала о том, что резкость у меня сейчас очень плохо наводится, и я вряд ли смогу всё это прочесть. Лекарства мы с Мари купили по дороге, а список всего, чего мне нельзя делать, читали вслух всей семьёй уже дома. Оказалось, что мне нельзя наклоняться, поднимать что-либо тяжелее двух килограммов, простуживаться, выходить из дома без специальных защитных очков, читать, смотреть телевизор и работать за компьютером. Выходило, что мне можно только есть и спать, чем я и занялся с усердием, достойным лучшего применения, как и год назад до приезда Виктора. А ещё ел себя поедом и через каждые три часа закапывал глаза или мазал их мазями и гелями.
— Юри, ты видел, какой красавчик Виктор в кожаной куртке? Ему так идёт сочетание белого с чёрным. Такой сексуальный, так съела бы. Правда, он потрясающе откатал свою произвольную на чемпионате России? — пришедшая навестить меня Минако-сенсей была в своём репертуаре — говорила то, что думала. А думала она, что я буду рад поговорить о Викторе, однако на этот раз жестоко ошибалась.
— Не видел и видеть не хочу, — отрезал я и уткнулся в свою миску с кацудоном. Раз мне ничего другого нельзя, и жизнь снова не в радость, то буду регулярно устраивать себе праздник желудка. Ведь мне незачем больше худеть.
— Юри сейчас нельзя напрягать глаза, — примирительно пояснила мама. — Как только воспаление пройдёт, так он сразу и посмотрит.
— Кстати, Юри, почему ты не сказал, что у тебя настолько плохо с глазами?! Мы же не чужие люди, обязательно помогли бы тебе, хоть морально, хоть материально, — Минако сегодня была воинственно настроена, видимо, недобрала свою ежедневную норму спиртного. Судя по тому, как она потянулась к стоявшим на стойке бутылкам, добирать её она намеревалась здесь.
— Знаю, но я хотел справиться с этим сам, — ответил я.
— И в кого он такой упрямый, Хироко? — спросила Минако-сенсей так, словно меня рядом не было.
— Ты же помнишь, он с детства такой потайной, и если вобьёт себе что-нибудь в голову, то хоть кол на голове теши, — ответила мама, пожимая плечами.
— Что правда, то правда, — согласилась Минако, откупоривая бутылку саке.
— Спасибо, я пойду к себе, мне опять пора закапать глаза, — поняв, что меня не оставят в покое, я отставил миску и ретировался в свою комнату.
Весь стол был уставлен противовоспалительными и увлажняющими каплями и мазями, блистерами с витаминами и таблетками для улучшения кровообращения. Я прилежно выполнял все предписания врачей, но особого улучшения пока не заметил. Ну, хотя бы тёмное пятно в том месте, где начала отслаиваться сетчатка, исчезло, и то хлеб. Я плюхнулся на кровать, обуреваемый противоречивыми желаниями немедленно найти и посмотреть видео с прокатом Виктора, о котором говорила Минако, и утопить ноутбук вместе с телефоном в онсене, дабы навсегда избавиться от этого искушения.
Победило первое желание. Очень уж было любопытно, что нового сотворил Виктор. Я решил, что ничего страшного не случится, если я одним глазком взгляну, и включил ноутбук. Умный ютуб, основательно изучивший за много лет мои вкусы, сам предложил мне нужное видео. Лучше бы я это не смотрел. Виктор был действительно прекрасен в своём новом образе, его программа была одновременно техничной и бьющей наотмашь по нервам. Да, Никифоров, для тебя шоу всё ещё продолжается. Честно говоря, оно для тебя никогда и не прекращалось. Даже здесь, в японской глубинке ты продолжал играть на публику, пусть даже этой публикой был лишь я. А для меня дверь в этот мир уже закрыта.
Я смотрел на него, такого красивого и торжественно-печального, и сердце разрывалось от осознания того, что мы никогда больше не выйдем вместе на один лёд, что кто-то другой, а не я, наденет ему на палец обручальное кольцо, кому-то другому он будет столь же лучезарно улыбаться и нежно обнимать, и этот кто-то, совсем, как я ещё совсем недавно, будет плавиться в его объятиях. Думать об этом было невыносимо. Я захлопнул крышку ноутбука и повалился на кровать. Я отчаянно боролся с подкатившими слезами, понимая, что плакать нельзя, ведь из-за этого глаза ещё сильнее воспалятся, станут болеть и видеть ещё хуже, но душевная боль оказалась сильнее, и через пару минут я всё же заревел, а умница Маккачин поставил лапы мне на грудь и принялся слизывать с моих щёк слёзы.
— Ну, что, Макка, мы с тобой оба оказались ему не нужны, иначе он давно бы за тобой сюда примчался, — сказал я, наконец поняв, что, возможно, именно этого подсознательно и добивался, когда отправил в Россию его вещи, а оставил собаку.
К утру я укрепился в своём решении никогда больше не видеть и не слышать Никифорова. На следующий день я отнёс на чердак последние остававшиеся в моей комнате его фотографии и попросил родных не напоминать мне больше о нём, пояснив, что этот период моей жизни закончен, и я хочу двигаться дальше. Ноутбук я отдал сестре, а телефон сменил на простенький «бабушкофон» с громадными буквами на больших кнопках и ярким чётким экраном. То, что надо для плохо видящего человека. На горячие кнопки я подвесил номера отца, матери, сестры, Минако-сенсей, Юко и Пхичита. Вполне достаточно, если учесть тот факт, что у меня не было желания ни с кем разговаривать, в особенности давать объяснения по поводу разорванной помолвки с Никифоровым. Мой прежний телефон вместе со старой сим-картой тоже отправился на чердак.
Как только воспаление глаз прошло, я поехал на осмотр и очередную процедуру в Фукуоку. Уколы в глаза делали без наркоза, и они оказалось намного болезненнее, чем неприятные ощущения после операции. Ну и пусть, так моя душевная боль уравновешивалась физической.
Прошло три месяца. За это время я приобрёл новый особый навык — плакать без слёз. Я ещё дважды ездил на уколы, однако вместо ожидаемого улучшения зрения, оно внезапно резко ухудшилось. На осмотре в клинике мне сказали, что произошло кровоизлияние в сетчатку. Оказалось, что у препарата, который мне кололи, было одно такое «милое» побочное действие. Врач покачал головой, выразил своё сожаление и выписал мне новые капли. Капли для ускорения рассасывания кровяного сгустка, в отличие от уколов, оказались недорогими. Мне было велено капать глаза в течение двух месяцев и лишь потом явиться на следующие осмотр и укол. Но я не собирался возвращаться. И так уже кучу денег без толку угрохал. Вернувшись домой, я обнял Маккачина.
— Если так и дальше пойдёт, то я вскоре совсем ослепну, и ты будешь нужен мне не только как друг, но и в качестве собаки-поводыря, — шепнул я в кудлатое ухо.
Пудель громко тявкнул, вырвался из моих рук и побежал к двери, выражая желание прямо сейчас протащить меня за собой на поводке по улицам для тренировки.
Мы долго гуляли по набережной, потом я решил немного посидеть на берегу. Год назад мы точно так же сидели здесь с Виктором. Я всё ещё чувствовал тогда себя неловко в его обществе, особенно, если мы оставались наедине. Я по натуре одиночка и плохо умею поддерживать беседу. К тому же, я не представлял, о чём с ним можно говорить, кроме фигурного катания, но катание мы и так обсуждали постоянно и дома, и в ледовом дворце. Я всё время боялся, что, если раскрою рот и скажу какую-то глупость, он поймёт, какое я на самом деле убожество, и пожалеет, что начал меня тренировать. Было бы ужасно досадн