ься сетчатка, исчезло, и то хлеб. Я плюхнулся на кровать, обуреваемый противоречивыми желаниями немедленно найти и посмотреть видео с прокатом Виктора, о котором говорила Минако, и утопить ноутбук вместе с телефоном в онсене, дабы навсегда избавиться от этого искушения.
Победило первое желание. Очень уж было любопытно, что нового сотворил Виктор. Я решил, что ничего страшного не случится, если я одним глазком взгляну, и включил ноутбук. Умный ютуб, основательно изучивший за много лет мои вкусы, сам предложил мне нужное видео. Лучше бы я это не смотрел. Виктор был действительно прекрасен в своём новом образе, его программа была одновременно техничной и бьющей наотмашь по нервам. Да, Никифоров, для тебя шоу всё ещё продолжается. Честно говоря, оно для тебя никогда и не прекращалось. Даже здесь, в японской глубинке ты продолжал играть на публику, пусть даже этой публикой был лишь я. А для меня дверь в этот мир уже закрыта.
Я смотрел на него, такого красивого и торжественно-печального, и сердце разрывалось от осознания того, что мы никогда больше не выйдем вместе на один лёд, что кто-то другой, а не я, наденет ему на палец обручальное кольцо, кому-то другому он будет столь же лучезарно улыбаться и нежно обнимать, и этот кто-то, совсем, как я ещё совсем недавно, будет плавиться в его объятиях. Думать об этом было невыносимо. Я захлопнул крышку ноутбука и повалился на кровать. Я отчаянно боролся с подкатившими слезами, понимая, что плакать нельзя, ведь из-за этого глаза ещё сильнее воспалятся, станут болеть и видеть ещё хуже, но душевная боль оказалась сильнее, и через пару минут я всё же заревел, а умница Маккачин поставил лапы мне на грудь и принялся слизывать с моих щёк слёзы.
— Ну, что, Макка, мы с тобой оба оказались ему не нужны, иначе он давно бы за тобой сюда примчался, — сказал я, наконец поняв, что, возможно, именно этого подсознательно и добивался, когда отправил в Россию его вещи, а оставил собаку.
К утру я укрепился в своём решении никогда больше не видеть и не слышать Никифорова. На следующий день я отнёс на чердак последние остававшиеся в моей комнате его фотографии и попросил родных не напоминать мне больше о нём, пояснив, что этот период моей жизни закончен, и я хочу двигаться дальше. Ноутбук я отдал сестре, а телефон сменил на простенький «бабушкофон» с громадными буквами на больших кнопках и ярким чётким экраном. То, что надо для плохо видящего человека. На горячие кнопки я подвесил номера отца, матери, сестры, Минако-сенсей, Юко и Пхичита. Вполне достаточно, если учесть тот факт, что у меня не было желания ни с кем разговаривать, в особенности давать объяснения по поводу разорванной помолвки с Никифоровым. Мой прежний телефон вместе со старой сим-картой тоже отправился на чердак.
Как только воспаление глаз прошло, я поехал на осмотр и очередную процедуру в Фукуоку. Уколы в глаза делали без наркоза, и они оказалось намного болезненнее, чем неприятные ощущения после операции. Ну и пусть, так моя душевная боль уравновешивалась физической.
Прошло три месяца. За это время я приобрёл новый особый навык — плакать без слёз. Я ещё дважды ездил на уколы, однако вместо ожидаемого улучшения зрения, оно внезапно резко ухудшилось. На осмотре в клинике мне сказали, что произошло кровоизлияние в сетчатку. Оказалось, что у препарата, который мне кололи, было одно такое «милое» побочное действие. Врач покачал головой, выразил своё сожаление и выписал мне новые капли. Капли для ускорения рассасывания кровяного сгустка, в отличие от уколов, оказались недорогими. Мне было велено капать глаза в течение двух месяцев и лишь потом явиться на следующие осмотр и укол. Но я не собирался возвращаться. И так уже кучу денег без толку угрохал. Вернувшись домой, я обнял Маккачина.
— Если так и дальше пойдёт, то я вскоре совсем ослепну, и ты будешь нужен мне не только как друг, но и в качестве собаки-поводыря, — шепнул я в кудлатое ухо.
Пудель громко тявкнул, вырвался из моих рук и побежал к двери, выражая желание прямо сейчас протащить меня за собой на поводке по улицам для тренировки.
Мы долго гуляли по набережной, потом я решил немного посидеть на берегу. Год назад мы точно так же сидели здесь с Виктором. Я всё ещё чувствовал тогда себя неловко в его обществе, особенно, если мы оставались наедине. Я по натуре одиночка и плохо умею поддерживать беседу. К тому же, я не представлял, о чём с ним можно говорить, кроме фигурного катания, но катание мы и так обсуждали постоянно и дома, и в ледовом дворце. Я всё время боялся, что, если раскрою рот и скажу какую-то глупость, он поймёт, какое я на самом деле убожество, и пожалеет, что начал меня тренировать. Было бы ужасно досадно, ведь Виктор по-прежнему был для меня божеством, и я не удивился бы, если бы он тогда пошёл по воде.
Вопреки моим опасениям Виктор не стал тормошить меня расспросами. Вместо этого стал рассказывать о себе, о том, что этот берег напоминает ему другой, что он тоскует, находясь так долго вдали от дома. Это я мог понять, как никто другой, ведь я прожил пять лет в Детройте, но так и не сумел толком ни с кем подружиться, кроме своего соседа по комнате. Даже учиться предпочёл заочно на родном языке, чтобы поменьше общаться с людьми.
Я очень хорошо помнил, каково это было — ощущать себя чужаком в чужой стране, поэтому посочувствовал Виктору и немного расслабился. Я попытался объяснить, почему так долго отгораживался от него, рассказав историю своих несостоявшихся отношений в Детройте. А то ведь он мог обидеться на то, что я его всё время избегал. Я не хотел, чтобы он на меня обижался, не хотел, чтобы он чувствовал себя здесь чужим. Мне нужно было, чтобы он понял, что время от времени мне просто жизненно необходимо остаться одному, чтобы восстановить душевное равновесие, а не потому, что я на него сержусь. Ещё мне нужно было чётко обозначить границу, где заканчиваются взаимоотношения тренера и ученика и начинаются отношения Виктора и Юри, иначе бы я с ума сошёл задолго до Финала Гран-При, глядя на его стройную гибкую фигуру на льду или в онсене.
Мне казалось, он понял. Однако Виктор тут же продемонстрировал обратное, предложив на выбор стать моим отцом, другом или возлюбленным. Меня словно током ударило от последнего слова. Нет, этого не может быть! Наверняка он сказал это не всерьёз или из-за плохого знания языка. Или же он прочитал мои мысли и понял, насколько я его люблю и о чём мечтаю по ночам, когда он спит так близко от меня? Мало ли о чём я мечтал. Мечты всегда тем и хороши, что в них всё идеально. Но стоит попытаться воплотить их в жизнь, как появляется множество непредвиденных трудностей, как, например, с моей давней мечтой, чтобы Виктор стал моим тренером. Так что не стоит даже всерьёз задумываться о его необдуманном предложении. Я увильнул тогда от ответа, попросив его быть собой. Мы пожали друг другу руки, хотя на миг мне показалось, что в его глазах мелькнуло желание обнять меня.
Маккачину наскучило смирно сидеть рядом со мной, и он принялся с громким лаем гонять сидевших на берегу чаек. Причём, он не ограничился беготнёй по берегу и с разгона влетел в воду, после чего выскочил оттуда и извалялся в песке. Ну, вот, теперь надо срочно возвращаться домой, купать и вычёсывать его, иначе шерсть собьётся в колтуны.
Этой ночью, лёжа без сна в кровати, я всё думал, что мне делать дальше. Ясно было одно, что при дальнейшем ухудшении зрения диплом дизайнера мне вряд ли пригодится. Кататься я тоже не смогу. Если жизнь снова привела меня на то же перепутье, что и в прошлом, то, чтобы перестать ходить по кругу, я должен сделать иной выбор. Какую работу я смогу выполнять в гостиничном комплексе, чтобы не быть обузой для семьи? Для чего нужны руки, ноги и голова, но не обязательно видеть? Ответ был настолько очевидным, что я удивился тому, что не замечал его раньше. Правда, для этого мне придётся вернуться в университет