рь-то мне понятно, что тот план изначально был обречён на провал, поскольку обычно Кацуки настолько зажат, что не позволяет увидеть свои истинные чувства, а ту пьянку в Сочи и то, что он вытворял тогда передо мной, не помнит. Но что за хрень происходит сейчас?
Не снимая пальто и ботинки, я плюхнулся на кровать и принялся ему наяривать, неизменно нарываясь на скупое сообщение оператора: «Абонент находится вне зоны связи». Видимо, Юри уже находился в самолёте, а самолёт — в воздухе. Наверное, надо было мчаться в аэропорт и лететь за ним, но я был слишком пьян и не смог подняться с кровати. Так и уснул, не раздеваясь, с телефоном в руке.
Утром меня разбудил голос Якова, оравшего у меня над ухом: «Рота, подъём!». Своеобразное у него, однако, чувство юмора.
— Чего тебе надобно, старче? — спросил я, с трудом разлепив веки.
— Ты таки решил вернуться в Россию, или это был художественный свист? А то я тебе уже билет до Питера забронировал, а ты тут спишь в оглоблях, — объяснил Фельцман причину своего столь раннего визита.
— Чёрт, мне ещё билет до Фукуоки нужно сдать. Хотя, постой, я должен сначала слетать в Японию, — я хлопнул себя рукой по лбу и тут же пожалел, что взболтал голову. Дурья моя башка гудела, как медный колокол, а во рту, словно эскадрон гусар летучих ночевал, вместе со своими лошадями, разумеется. Всё, нахрен, бросаю пить.
— Зачем? Ты же сам вчера говорил, что Кацуки уходит от тебя, — сказал Яков и посмотрел на меня, как на дауна. А ведь действительно зачем?
— Мне нужно поговорить с ним, Маккачина забрать, — неуверенно проблеял я.
— Витя, не дури. Определись, наконец, ты к умным или к красивым. Если собираешься вернуться на лёд в этом сезоне, то у тебя нет времени на раскачку. Поговорить можно и по телефону, а собаку — позже забрать, лягушка-путешественница ты наша. Не мучай лишний раз пса переездами. А то ведь заберёшь его сейчас, а потом будешь оставлять на время поездок на соревнования приятелям или, того хуже, в собачьем приюте.
Самое паскудное, что он был прав. Я - хреновый хозяин и хреновый тренер. В мужья я, видимо, тоже не гожусь, раз мне колечко вернули.
— Хорошо, я сдам билет, — согласился я. — Сколько у меня времени на сборы?
— Чтоб через час был как огурчик с вещами на ресепшен, — непререкаемым тоном заявил Яков.
— Такой же зелёный и в пупырышках? — уточнил я.
— Ты и так зелёный и в пупырышках от пробивающейся щетины. Посмотри в зеркало на свою рожу — такое впечатление, что у тебя весь золотой запас страны в мешках под глазами, — отвесив мне сей сомнительный комплимент, он покинул мой номер, оставив меня наедине с вновь проснувшимися сомнениями.
Я снова набрал Юри. Он всё так же был вне зоны связи. Поэтому я соскрёб свою тушку с постели и пошёл в душ. Харечка действительно была изрядно припухшей. Наскоро приняв душ и побрившись, я побросал вещи в сумки и покинул номер. Внизу меня уже ждали вечно меланхоличный Гоша, хмурый Яков, суровая, как Родина-мать, Лилия и насупленный Юрка. Я сдал ключи от номера и хотел расплатиться, но, как выяснилось, Кацуки сделал это ещё вчера. Мы погрузились в вызванные Яковом такси и отправились в аэропорт.
Почти весь полёт я проспал. Когда добрался до дома, где меня никто не встречал (видимо, даже тараканы померли с голоду за время моего отсутствия), то снова набрал Юри. Теперь у него было напрочь занято. Вот засранец, добавил меня в чёрный список! Я разозлился. Ну и хрен с тобой, Кацуки! Не хочешь меня видеть — и не надо. Я никогда ни за кем в своей жизни не бегал, не собираюсь делать это и сейчас, под занавес чемпионата. Не стану звонить Мари, чтобы выяснить, какая муха тебя укусила, и уж тем более — снова мчаться в Хасецу. Насильно мил не будешь. Если ты не хочешь меня, то я не стану навязываться. Хватит, и так восемь месяцев жизни убил, обхаживая тебя.
Когда-то я смотрел фильм «Правила съёма: Метод Хитча». Так вот, там был забавный момент, где Хитч учил толстого очкарика Альберта, как правильно целоваться — при первом поцелуе девяносто процентов расстояния до губ должен пройти мужчина и зависнуть, предоставляя девушке самой решать, хочет ли она пройти оставшиеся десять. Думаю, это правило применимо и к однополым партнёрам. Однако сколько бы раз я ни приближался почти вплотную к лицу Юри, он так и не сделал движения навстречу, чтобы преодолеть разделявшее нас мизерное расстояние. Значит, я ошибался, глядя в его светящиеся восторгом и обожанием глаза и думая, что нужен был ему не только в качестве тренера.
Однако Яков был прав, сейчас не время рефлексировать. Нужно было принять душ, переодеться и отправиться на пробежку в супермаркет, а после этого — распаковать вещи и навести относительный порядок в квартире, вымыв полы и вытерев обширные напластования пыли на всех горизонтальных поверхностях. Так я и сделал, а вечером отправился в тренажёрный зал и довёл себя до полного изнеможения, чтобы не сталось сил даже думать. Пора привести себя в форму, иначе сдохну ведь на льду после бухла и японских разносолов, откатав произвольную. Кстати, о произвольной. Если на короткую у меня имелись некоторые наработки под музыку Дидюли, то произвольную предстояло создать с нуля.
На следующий день во время утренней пробежки меня шандарахнуло идеей — я не только услышал музыку, под которую буду кататься, но и увидел свою программу. «Show must go on», мощь и напор в сочетании со сдержанной грустью. Кожаные чёрные штаны в обтяжку и косуха поверх белой футболки — такого Виктора Никифорова ещё никто не видел. Это будет легендарно. Увлёкшись своими мыслями, я едва не влетел под внезапно выехавшую из-за угла машину.
Следовало быть повнимательнее и отложить размышления о том, как нанизать на музыку элементы, до тренировки в ледовом, но я боялся забыть. Поэтому я ненадолго остановился и, найдя одну из своих любимейших песен в плейлисте смартфона, сунул в уши наушники и включил воспроизведение. Одновременно вызвал диктофон и принялся надиктовывать то, что под неё увидел. Прохожие косились на меня, но мне было всё равно, что обо мне подумают. Закончив слушать «Queen», я открыл песню «Огонь, вода и медные трубы» из альбома Дидюли «Музыка неснятого кино», чтобы надиктовать, что я хочу изменить в дорожках шагов и каскадах прыжков.
Давно я не испытывал такого вдохновения, творя новый образ. Я упахивался на тренировках, как ломовая лошадь, чувствуя при этом кайф, сходный, как мне казалось, с тем, что испытывает вышедший из завязки наркоман. Кружевная вязь шагов, которую я изобретал под гитарные переливы, заставила присвистнуть от удивления даже Юрку. Мои безупречные каскады прыжков заставляли его нецензурно восхищаться сквозь зубы, а потом с остервенением отрабатывать свои. Яков, напротив, был недоволен моим творческим оргазмом, полагая, что мне лучше выйти на национальные со старыми накатанными программами, а не с полусырыми новыми, какими бы потенциально хорошими они не были. Но остановить меня было не легче, чем товарняк, на полном ходу мчащийся под уклон. Мне нужно было выплеснуть разрывавшие меня эмоции, и фигурное катание было единственным доступным мне способом, не ведущим к саморазрушению, это сделать. Ведь, если вдуматься, моя страсть к фигурному катанию и моя страсть к Юри имели сходную природу.
Через три дня курьерской доставкой пришли оставленные мной в Хасецу вещи с извинениями Юри, что не может отправить мне таким же способом Маккачина, опасаясь за его физическое и душевное здоровье, поэтому придётся подождать, пока кто-нибудь из родни или знакомых поедет в Россию. Я прекрасно понимал, что это лишь отговорка и на самом деле Юри просто не хочет расставаться со своим любимчиком. Я написал ему, чтобы он оставил пса себе, потому что тот ему нужнее, чем мне, и отправил письмо обычной почтой, не уверенный в том, что электронное не отправится в папку «спам». Пусть хоть Маккачин будет рядом с Юри, если я не могу