Глава 4 возвращение
При пересадке в Токио я испытал непредвиденное затруднение. Рейс на Фукуоку задерживался из-за непогоды, и мне трудно было разглядеть на табло, на какое время перенесено отправление — строчки гуляли морской волной, буквы расплывались и наползали друг на друга. Увеличевшееся в размерах слепое пятно в левом глазу тоже не добавляло чёткости картине окружающего мира. Ну, что ж, я знал, чем рискую, ещё с момента своего визита в офтальмологический центр Фукуоки после того, как врезался головой в бортик на отборочных соревнованиях. Я сознательно принял решение и ни о чём не жалел, потому что, несмотря на кровавые мозоли и постоянное чувство усталости, эти месяцы рядом с Виктором были самыми счастливыми в моей жизни. Сожалел я сейчас лишь о том, что Виктор предал меня как раз тогда, когда я наконец поверил в искренность его чувств. Виктор не знал, почему для меня так важна была эта победа, но это всё равно не оправдывает его поступка. Такое поведение человека, которому безоговорочно доверял, я могу назвать не иначе, как предательством. А предательства, как и игры с моими чувствами я простить не могу. Я не христианский мессия, чтобы подставлять вторую щёку после того, как меня ударили по первой. Даже узнав правду о том, что Виктор не хотел моей победы, чтобы не оказаться связанным со мной на всю жизнь, я не могу его ненавидеть, но видеть больше не хочу. С меня довольно его притворства. Я должен был заранее пройти полную медицинскую комиссию и предоставить организаторам соревнований справку о состоянии своего здоровья. Пройди я, как положено, полный медосмотр в поликлинике Хасецу, всё могло вскрыться ещё до начала сезона. Однако наш с тренером визит туда закончился тем, что, знавшие меня с детства врачи написали, что у меня нет противопоказаний, и поставили на справке свои автографы взамен на мои каракули и автографы знаменитого Никифорова, которые тот раздавал направо и налево, щедро одаривая всех своими улыбками. Так что выученная мной на всякий случай таблица для проверки зрения не пригодилась — меня просто спросили, есть ли жалобы, сколько диоптрий в очках, и записали это в карточку и в справку. Ну, а заключение офтальмолога из Детройта я решил пока никому не показывать. Боялся, что Виктор начнёт беспокоиться за меня, уговаривать начать лечиться, и я снова пропущу сезон, а он вернётся в Россию. Я не мог этого допустить. Только не сейчас, когда я с таким трудом сбросил лишний вес и отвоевал Виктора у внезапно нагрянувшего малолетнего тёзки из России, вытащив из себя то, о существовании чего раньше и не подозревал. Я даже не мог предположить, что могу быть таким, что окружающие, и в первую очередь, Виктор станут считать меня желанным и сексуальным. Одержав свою первую победу над собой, под руководством Виктора я учился исполнять не дававшиеся мне раньше прыжки, тренировал произвольную программу и млел от счастья, когда он как бы невзначай касался меня и смотрел обволакивающим взглядом. Медленно, но верно техника моя подтягивалась, но зрение продолжало падать, потому что я не мог забросить свою ночную деятельность, не доделав взятые заказы. Однажды даже проспал из-за этого и опоздал на тренировку. Мне было стыдно тогда настолько, что я готов был провалиться сквозь лёд. Поэтому упасть на колени перед Виктором было наименьшим, что я мог сделать, дабы искупить свою вину. Никифоров всё бросил и приехал в Японию, чтобы тренировать меня, а я вместо того, чтобы ловить каждый его жест и каждое его слово, продолжал заниматься ерундой. Знал ведь с самого начала, что это продлится недолго, что я не подхожу такому человеку, как Виктор, однако, сколько бы я не запрещал себе о нём мечтать, моё сердце рвалось к нему и испуганно трепетало всякий раз, когда он оказывался слишком близко, что он проделывал с завидной регулярностью. Я плохо умею скрывать свои чувства, так что, думаю, он прекрасно всё понимал и играл со мной, как кошка с мышкой, ожидая моей полной и безоговорочной капитуляции. Не знаю, чего я страшился больше, того, что он в конце концов разорвёт в клочья моё бедное сердечко или оставит, когда ему наскучит эта игра. Я понимал, что, скорее всего, это — мой последний сезон в фигурном катании, и молил всех известных богов, чтобы моё тело выдержало нагрузки хотя бы до Финала Гран-При, чтобы зрение не подвело, чтобы мои нервы выдержали эти эмоциональные Американские горки, на которых я регулярно оказывался накануне соревнований. Дело в том, что у меня дурная привычка нервничать по каждому поводу, который я считаю хоть сколько-нибудь значимым. А таковым я могу счесть что угодно: косые взгляды соперников, чьё-то неосторожно брошенное обидное слово в мой адрес, провокационное поведение Виктора… И чем настойчивее я уговариваю себя не нервничать, тем большее беспокойство обычно испытываю. Это всё равно, что попытаться уговорить себя не думать о жёлтой обезьяне. Но вернёмся к нашим баранам, вернее, к чемпионату Тюгоку, Сикоку и Кюсю. Если с волнением мне кое-как удалось тогда справиться, то с другой моей проблемой было намного сложнее. Хуже всего я видел на ярко белом фоне, а как раз таким и был лёд. И если дома, в родном ледовом, при приглушённом освещении я ещё мог ориентироваться, то здесь блики от ярких прожекторов на белой блестящей поверхности льда мешали правильно оценить расстояние до такого же белого бортика. В него-то я и вписался с разгона после очередного прыжка в произвольной. Хорошо ещё, что только нос себе разбил. «Были бы мозги, было б сотрясение», — приговаривал Никифоров, тряся меня в своих объятиях после выступления и отчитывая за непослушание, хотя было видно, что на самом деле он мной гордится. Ну, не мог я в самом начале борьбы пойти на попятный и упростить программу, как он хотел. Решил, если отступлю сейчас, то так и буду весь сезон пасти задних. Но я украл Виктора Никифорова у всего мира не для этого. Я должен был непременно доказать всем, и в первую очередь себе, что я чего-то стою, что он не