аться связанным со мной на всю жизнь, я не могу его ненавидеть, но видеть больше не хочу. С меня довольно его притворства.
Я должен был заранее пройти полную медицинскую комиссию и предоставить организаторам соревнований справку о состоянии своего здоровья. Пройди я, как положено, полный медосмотр в поликлинике Хасецу, всё могло вскрыться ещё до начала сезона. Однако наш с тренером визит туда закончился тем, что, знавшие меня с детства врачи написали, что у меня нет противопоказаний, и поставили на справке свои автографы взамен на мои каракули и автографы знаменитого Никифорова, которые тот раздавал направо и налево, щедро одаривая всех своими улыбками. Так что выученная мной на всякий случай таблица для проверки зрения не пригодилась — меня просто спросили, есть ли жалобы, сколько диоптрий в очках, и записали это в карточку и в справку. Ну, а заключение офтальмолога из Детройта я решил пока никому не показывать. Боялся, что Виктор начнёт беспокоиться за меня, уговаривать начать лечиться, и я снова пропущу сезон, а он вернётся в Россию. Я не мог этого допустить. Только не сейчас, когда я с таким трудом сбросил лишний вес и отвоевал Виктора у внезапно нагрянувшего малолетнего тёзки из России, вытащив из себя то, о существовании чего раньше и не подозревал. Я даже не мог предположить, что могу быть таким, что окружающие, и в первую очередь, Виктор станут считать меня желанным и сексуальным.
Одержав свою первую победу над собой, под руководством Виктора я учился исполнять не дававшиеся мне раньше прыжки, тренировал произвольную программу и млел от счастья, когда он как бы невзначай касался меня и смотрел обволакивающим взглядом. Медленно, но верно техника моя подтягивалась, но зрение продолжало падать, потому что я не мог забросить свою ночную деятельность, не доделав взятые заказы. Однажды даже проспал из-за этого и опоздал на тренировку. Мне было стыдно тогда настолько, что я готов был провалиться сквозь лёд. Поэтому упасть на колени перед Виктором было наименьшим, что я мог сделать, дабы искупить свою вину. Никифоров всё бросил и приехал в Японию, чтобы тренировать меня, а я вместо того, чтобы ловить каждый его жест и каждое его слово, продолжал заниматься ерундой.
Знал ведь с самого начала, что это продлится недолго, что я не подхожу такому человеку, как Виктор, однако, сколько бы я не запрещал себе о нём мечтать, моё сердце рвалось к нему и испуганно трепетало всякий раз, когда он оказывался слишком близко, что он проделывал с завидной регулярностью. Я плохо умею скрывать свои чувства, так что, думаю, он прекрасно всё понимал и играл со мной, как кошка с мышкой, ожидая моей полной и безоговорочной капитуляции. Не знаю, чего я страшился больше, того, что он в конце концов разорвёт в клочья моё бедное сердечко или оставит, когда ему наскучит эта игра.
Я понимал, что, скорее всего, это — мой последний сезон в фигурном катании, и молил всех известных богов, чтобы моё тело выдержало нагрузки хотя бы до Финала Гран-При, чтобы зрение не подвело, чтобы мои нервы выдержали эти эмоциональные Американские горки, на которых я регулярно оказывался накануне соревнований. Дело в том, что у меня дурная привычка нервничать по каждому поводу, который я считаю хоть сколько-нибудь значимым. А таковым я могу счесть что угодно: косые взгляды соперников, чьё-то неосторожно брошенное обидное слово в мой адрес, провокационное поведение Виктора… И чем настойчивее я уговариваю себя не нервничать, тем большее беспокойство обычно испытываю. Это всё равно, что попытаться уговорить себя не думать о жёлтой обезьяне.
Но вернёмся к нашим баранам, вернее, к чемпионату Тюгоку, Сикоку и Кюсю. Если с волнением мне кое-как удалось тогда справиться, то с другой моей проблемой было намного сложнее. Хуже всего я видел на ярко белом фоне, а как раз таким и был лёд. И если дома, в родном ледовом, при приглушённом освещении я ещё мог ориентироваться, то здесь блики от ярких прожекторов на белой блестящей поверхности льда мешали правильно оценить расстояние до такого же белого бортика. В него-то я и вписался с разгона после очередного прыжка в произвольной. Хорошо ещё, что только нос себе разбил. «Были бы мозги, было б сотрясение», — приговаривал Никифоров, тряся меня в своих объятиях после выступления и отчитывая за непослушание, хотя было видно, что на самом деле он мной гордится. Ну, не мог я в самом начале борьбы пойти на попятный и упростить программу, как он хотел. Решил, если отступлю сейчас, то так и буду весь сезон пасти задних. Но я украл Виктора Никифорова у всего мира не для этого. Я должен был непременно доказать всем, и в первую очередь себе, что я чего-то стою, что он не зря тратит на меня своё время. Раньше у меня было недостаточно мотивации, чтобы побеждать, но сейчас я поставил себе цель и готов был горы свернуть, чтобы её достигнуть.
Поняв, что без очков становлюсь слепым, как крот, а они не смогут удержаться у меня на носу во время прыжков и комбинированных вращений, я отправился на консультацию в один из офтальмологических центров Фукуоки. Попросил, чтобы мне подобрали контактные линзы, причём такие, чтобы я мог носить их в течение длительного времени, чтобы не быть уличённым Виктором. Там мне всё же пришлось предъявить заключение врача из Детройта. Пожилой окулист проверил остроту моего зрения не только старым дедовским способом по таблице, но и при помощи прибора, в окуляре которого был виден едва различимый домик на фоне далёкого горизонта. Затем он измерил другим прибором внутриглазное давление и усадил меня в следующее кресло.
— Отслоения сетчатки нет, — с облегчением сказал он, поводив каким-то датчиком по моим сбрызнутым гелем закрытым векам. — Однако я настоятельно рекомендую вам сделать лазерное укрепление сетчатки, потому что она в любой момент может начать отслаиваться из-за деформации глазного яблока, если близорукость продолжит столь же стремительно прогрессировать, как в течение последнего года. У вас сейчас минус семь, что и так довольно опасно в плане отслоения при наклонах и поднятии тяжестей.
— Как скоро я смогу продолжить тренироваться после операции? — поинтересовался я.
— Никаких физических нагрузок в течение как минимум месяца, а лучше двух, — предупредил врач.
— Но я не могу пропустить и этот сезон! — воскликнул я, понимая, что в этом случае похудение и все мои старания в тренажёрном зале и на катке пойдут прахом, что я снова окажусь отброшенным назад. Я не был уверен, что мне достанет сил пройти этот изнурительный путь снова, особенно, если рядом не будет Виктора.
— Молодой человек, отказываясь, вы можете упустить момент, когда ещё можно предотвратить необратимые последствия, — урезонил меня врач.
— А если я отложу операцию, скажем, на три — четыре месяца? — начал торговаться я.
— Как хотите, но я не советую. А теперь я должен проверить чувствительность вашей сетчатки.
Он отправил меня к медсестре, которая закапала мне глаза атропином и усадила за белый прибор сферической формы, велев смотреть в окуляр на крестовину в центре и нажимать кнопку джойстика всякий раз, когда я буду видеть периферическим зрением вспышки разной яркости. Я понимал, что многое упускаю, что результаты будут плохими, но мудрёный прибор невозможно было обмануть. После этого меня пересадили на другое место, велев смотреть на крестик в окуляре другого прибора, внутри которого двигались концентрические квадраты.
— У вас сильно снижена чувствительность сетчатки, и дело тут не только в близорукости, — заключил врач. — У вас периферическая дистрофия сетчатки, а значит, после её укрепления для лечения понадобится курс инъекций в глазное яблоко.
— Сколько это будет стоить? — поинтересовался я.
— Это стоимость одной инъекции, — врач написал на бумажке круглое число, — а их понадобится как минимум шесть.
— А какова стоимость операции? — спросил я, чтобы прикинуть итоговую сумму.
Врач вручил мне бумажку с прейскурантом на все предоставляемые центром медицинские услуги. Я подсчитал в уме и ещё больше огорчился.
— Я не готов сейчас понести такие расходы. Думаю, я приду к вам через несколько месяцев, когда накоплю нужную сумму. Подберите мне пока, пожалуйста, контактные линзы, — попросил я.
— Когда вы то в очках, то без них, глаз хоть как-то тренируется перестраиваться с дали на близь и наоборот. В линзах такой тренировки аккомодации не будет, кровообращение и снабжение тканей кислородом ухудшатся, и зрение станет падать ещё быстрее, — предупредил врач.
— Ну и что. Зато сейчас я буду лучше видеть и смогу улучшить свои результаты на соревнованиях, — заупрямился я.
— Ладно, воля ваша, только подпишите бумагу, что вы ознакомлены с последствиями и отказываетесь от операции, — согласился врач.
Так я стал обладателем чудных силикон-гидрогелевых контактных линз, которые можно было непрерывно носить до 180 дней к ряду, с минус пятью диоптриями (оказалось, что линзы нужны не такие сильные, как очки). В них я мог кататься без страха повторной встречи с бортиком, и дело пошло на лад. Правда, через некоторое время я заметил, что для того, чтобы рассмотреть мелкие детали вдали, мне всё равно приходится надевать очки. Зрение продолжило падать, как и предупреждал врач, но мне тогда было всё равно.
Из-за боязни прослушать объявление о начале посадки на свой рейс, я то и дело вскакивал со св