ря тратит на меня своё время. Раньше у меня было недостаточно мотивации, чтобы побеждать, но сейчас я поставил себе цель и готов был горы свернуть, чтобы её достигнуть.
Поняв, что без очков становлюсь слепым, как крот, а они не смогут удержаться у меня на носу во время прыжков и комбинированных вращений, я отправился на консультацию в один из офтальмологических центров Фукуоки. Попросил, чтобы мне подобрали контактные линзы, причём такие, чтобы я мог носить их в течение длительного времени, чтобы не быть уличённым Виктором. Там мне всё же пришлось предъявить заключение врача из Детройта. Пожилой окулист проверил остроту моего зрения не только старым дедовским способом по таблице, но и при помощи прибора, в окуляре которого был виден едва различимый домик на фоне далёкого горизонта. Затем он измерил другим прибором внутриглазное давление и усадил меня в следующее кресло.
— Отслоения сетчатки нет, — с облегчением сказал он, поводив каким-то датчиком по моим сбрызнутым гелем закрытым векам. — Однако я настоятельно рекомендую вам сделать лазерное укрепление сетчатки, потому что она в любой момент может начать отслаиваться из-за деформации глазного яблока, если близорукость продолжит столь же стремительно прогрессировать, как в течение последнего года. У вас сейчас минус семь, что и так довольно опасно в плане отслоения при наклонах и поднятии тяжестей.
— Как скоро я смогу продолжить тренироваться после операции? — поинтересовался я.
— Никаких физических нагрузок в течение как минимум месяца, а лучше двух, — предупредил врач.
— Но я не могу пропустить и этот сезон! — воскликнул я, понимая, что в этом случае похудение и все мои старания в тренажёрном зале и на катке пойдут прахом, что я снова окажусь отброшенным назад. Я не был уверен, что мне достанет сил пройти этот изнурительный путь снова, особенно, если рядом не будет Виктора.
— Молодой человек, отказываясь, вы можете упустить момент, когда ещё можно предотвратить необратимые последствия, — урезонил меня врач.
— А если я отложу операцию, скажем, на три — четыре месяца? — начал торговаться я.
— Как хотите, но я не советую. А теперь я должен проверить чувствительность вашей сетчатки.
Он отправил меня к медсестре, которая закапала мне глаза атропином и усадила за белый прибор сферической формы, велев смотреть в окуляр на крестовину в центре и нажимать кнопку джойстика всякий раз, когда я буду видеть периферическим зрением вспышки разной яркости. Я понимал, что многое упускаю, что результаты будут плохими, но мудрёный прибор невозможно было обмануть. После этого меня пересадили на другое место, велев смотреть на крестик в окуляре другого прибора, внутри которого двигались концентрические квадраты.
— У вас сильно снижена чувствительность сетчатки, и дело тут не только в близорукости, — заключил врач. — У вас периферическая дистрофия сетчатки, а значит, после её укрепления для лечения понадобится курс инъекций в глазное яблоко.
— Сколько это будет стоить? — поинтересовался я.
— Это стоимость одной инъекции, — врач написал на бумажке круглое число, — а их понадобится как минимум шесть.
— А какова стоимость операции? — спросил я, чтобы прикинуть итоговую сумму.
Врач вручил мне бумажку с прейскурантом на все предоставляемые центром медицинские услуги. Я подсчитал в уме и ещё больше огорчился.
— Я не готов сейчас понести такие расходы. Думаю, я приду к вам через несколько месяцев, когда накоплю нужную сумму. Подберите мне пока, пожалуйста, контактные линзы, — попросил я.
— Когда вы то в очках, то без них, глаз хоть как-то тренируется перестраиваться с дали на близь и наоборот. В линзах такой тренировки аккомодации не будет, кровообращение и снабжение тканей кислородом ухудшатся, и зрение станет падать ещё быстрее, — предупредил врач.
— Ну и что. Зато сейчас я буду лучше видеть и смогу улучшить свои результаты на соревнованиях, — заупрямился я.
— Ладно, воля ваша, только подпишите бумагу, что вы ознакомлены с последствиями и отказываетесь от операции, — согласился врач.
Так я стал обладателем чудных силикон-гидрогелевых контактных линз, которые можно было непрерывно носить до 180 дней к ряду, с минус пятью диоптриями (оказалось, что линзы нужны не такие сильные, как очки). В них я мог кататься без страха повторной встречи с бортиком, и дело пошло на лад. Правда, через некоторое время я заметил, что для того, чтобы рассмотреть мелкие детали вдали, мне всё равно приходится надевать очки. Зрение продолжило падать, как и предупреждал врач, но мне тогда было всё равно.
Из-за боязни прослушать объявление о начале посадки на свой рейс, я то и дело вскакивал со своего места в зале ожидания и устремлялся к табло. В один из таких подходов меня узнали и окружили плотным кольцом фанаты фигурного катания, жаждавшие моих автографов. Они-то и привлекли внимание моей сестры и Минако-сенсей, коротавших время ожидания самолёта в дьюти-фри и кафетерии аэропорта. Так что, как бы я ни хотел, уклониться от встречи с ними, дабы избежать расспросов, мне не удалось.
— Юри! Мы думали, что вы с Виктором прилетите завтра, — удивилась Мари. — Кстати, где он?
— Тут такое дело… — промямлил я.
— Юри, признавайся, что ты успел натворить, пока нас не было рядом с тобой, — со свойственной ей бесцеремонностью Минако-сенсей встряхнула меня, пытаясь заглянуть в глаза.
— Но вы же знаете, что он возвращается в фигурное катание, вот он и решил отправиться сразу в Россию, — соврал я.
— А как же свадьба? Мы хотели узнать дату, чтобы успеть оповестить всех родственников, — огорчилась Мари.
Я схватился за голову. Мама дорогая, только этого ещё мне не хватало! Я так надеялся, что они воспримут это как шутку Виктора, каковой она, собственно, и была, по моему мнению. Это в тот момент я растерялся и по глупости душевной принял его слова за чистую монету, а сейчас разобрался, что к чему.
— Мари, опомнись, какая свадьба?! — не выдержал я. — Это был всего лишь удачный пиар-ход Виктора, чтобы привлечь внимание накануне его возвращения в спорт.
— Я так не думаю. Он был таким счастливым, когда демонстрировал всем присутствовавшим в кафе ваши парные кольца, — вмешалась Минако.
— Мне тоже так казалось. Больше не кажется, — оборвал её я и умолк.
От дальнейших расспросов меня спасло долгожданное объявление посадки на наш самолёт. Если бы знал, что по дороге встречусь с Мари и Минако, то не стал бы так торопиться удрать из Барселоны. Хорошо ещё, что места у нас оказались в разных концах самолёта, и я, надев наушники, на всё время полёта ушёл в свой внутренний космос.
Дома оказалось ещё сложнее: восторженные слова, много вкусной еды, шарики и флажки на стенах, радостно скачущий и повизгивающий Маккачин и немой вопрос в глазах родных, почему со мной не приехал Виктор. Я рассеянно поблагодарил всех, торопливо поел и поспешил скрыться в своей комнате. Но спрятаться от взглядов Виктора с плакатов и фотографий, от мыслей о нём мне не удалось. Пришлось их все спрятать. Этого тоже оказалось недостаточно, потому что в доме по-прежнему оставались вещи Виктора и витал его запах.
Я проплакал всю ночь, собирая и упаковывая его вещи и удаляя с телефона и ноутбука наши фотографии. Вспомнил про инстаграм и прочие социальные сети и сгоряча снёс все свои аккаунты, не забыв установить отклонение вызовов от Никифорова в смартфоне. Сейчас я был не готов с ним разговаривать.
Ну, вот и всё. Теперь осталось лишь отослать назад его вещи и поскорее забыть о наших несостоявшихся отношениях. Я уснул лишь под утро в обнимку с Маккачином, не представляя, как смогу расстаться ещё и с ним. Проспал я после утомительного перелёта и трёх бессонных ночей почти весь день. Проснулся с дикой головной болью и красными опухшими глазами. Линзы пришлось снять и попросить помощи сестры, чтобы управиться с объёмным багажом Виктора