В мой успех верил и тот самый молодой менеджер, зайдя на следующее утро в кабинет. Прости меня, дружище, но я продал медицину за тридцать серебряников и принял предложение. Менеджер, стал моим боссом, выглянул за дверь:
–Профессор Кови, можно Вас на минуту, он согласен, проходите! – и сел на прежнее место.
Стивен Р. Кови вошёл в кабинет. В ладони он держал кабинетную табличку с моим именем.
–Прежде чем хорошо лечить других людей, нужно самому понять, кто ты есть на самом деле! – с легким американским акцентом проговорил профессор и вкось приладил вывеску с внутренней стороны двери, – Теперь ты сам себе пациент. Ну, что начнем работать? – спросил Стивен и улыбнулся.
Глаза светились светом мудрости, длинные глубокие морщины радостно пронизывали уголки глаз до самых висков, умные складки на переносице переходили в бесконечно высокий лоб, будто показывая отсутствие границ интеллекта, незаметно перетекал в круглую загоревшую симпатичную лысину, без отталкивающего мутного блеска бильярдного шара. Широкая улыбка вихрем разметала все предметы со стола: с глухим громом упал справочник «Видаля», листопадом посыпались тонкие и очень важные для кого-то истории болезни, печать-шаблон «здоров» ударилась об пол и треснула, стетоскоп змеёй зацепился за шею и безжизненно повис. С помощью этого медицинского аксессуара я делал вид при пациентах, что будто что-то там слышу.
–А вот это может пригодится! – успел он прижать указательным пальцем книгу на моем столе. В затишьях человеческих потоков я читал «Педагогическую поэму» Макаренко.
–Кто ты? – спросил меня Стивен Кови на английском.
Я задумался, прикусил губу, что то промычал, не находя понятного для себя ответа. Вопрос оказался гораздо сложнее, чем чудо импринтинга!
–Ноль, как Пушкин в математике! У вас что, даже философию не изучали? Про психологию что-нибудь слышал? Ничего про себя не знает! Ты уверен, что такой тебе нужен? – посмотрел он на молодого менеджера.
Как раз философию в университете мы изучали, и изучали можно сказать даже с «жаром»; но клиническое мышление причинно-следственных связей диалектического материализма клинического мышления, мешало даже зачёт сдать. Немного был понятен Френсис Бекон со своими силами знаний и изучением науки опытным путем. «Долой идолы разума», – точно мой человек; а вот с богом загнул: чего это вдруг, разум взял и победил материю. Основной вопрос философии пока же ещё не решили! Карл Маркс был бы очень доволен такими студентами! Остальные ученые были далеки от моих узколобых понятий. Какой там Конфуций с его парадигмами чести – что китайцу хорошо, то русскому смерть. А даосизм, что за «космическая» элегия бесконечного движения? Однажды в Москве, в магазине «Библио Глобус», открыл том малыша Канта где-то в середине; прочитал одно предложение, на половине второго мозг вскипел, глаза стойко потеряли симметрию; перевернул ещё скибу страниц, эффект тот же: не читабельно! «Нет, Кант мне не по разуму, не поддается никакой чистой критике», – взгрустнул я. Хорошо у Сержа был бородатый и косматый приятель, внешне похожий на Энгельса. Он привел меня к нему в подвал, показал на него пальцем и сказал: «Этот знает!». Я выложил толстую кипу экзаменационных тестов и в десять минут были расставлены необходимые галочки. Да, этот парень действительно отличал империализм от эмпириокритицизма! Серж в нем не ошибся! Тесты были успешно пройдены, экзамен состоялся, а месячный студенческий бюджет в размере трехсот рублей, вложенный в зачетку, определил соответствующую оценку в три балла на этапе устного ответа.
Видимо Стивен Кови сразу всё это и прочитал на моем лице во время короткой паузы, сразу после заданного вопроса. Экономика катилась по рельсам капитализма к конечной станции – империализм. Социализм даже ещё не замаячил на горизонте. Корпорации продолжали делить рынок, мой будущий молодой босс был одним из представителей такой крупной западной структуры.
–Да, именно этот, хочу создать надежную, преданную команду, которая вырастет только с «чистого листа». Парень пока пустой, но с хорошим потенциалом, тот кто нужен! – ответил босс.