Последний короткий отрезок дороги по бесконечному пути мировой культуры закончился настоящим восклицательным знаком в следующем зале. Картина врезалась в память и навсегда разъела несколько нейронов в лобных долях мозга. Вижу её всегда чётко и ясно, как образ своей первой любви, который навсегда выбрал для себя город Санкт-Петербург. Седые грязные волосы, длинная взъерошенная борода обнаженного старца, узник, страдающий от голода. Его спасает молодая женщина, подкармливая голодного отца грудным молоком. Вот такое смешение эротизма, самопожертвования и любви к родителю бьют в самые глубины бессознательного. То, что мы мужья, делаем для своих женщин, спасая от нестерпимой боли мастита, аккуратно массируя и высасывая всё до последней капли, это всего лишь первая помощь для человека который стал для нас одним целым. Так спасал отец мою мать, так делал я для матери своих детей. Но когда дочь кормит грудью обречённого на смерть отца, это настоящий подвиг! Очередной подвиг, хрупкой телом женщины, рожденный познанием материнства, духом, готовой жертвовать собой ради спасения жизни своего родителя.
Постепенно приглушенные тона наступающего вечера разливались по залу, ещё более приглушая звуки уже давно позабытого аудиогида. Я замер на несколько мгновений у порога Эрмитажа, вдыхая совершенно новый воздух города, в который уже начинал неотвратимо влюбляться. Я никогда и не думал о том, что мировая культура может насквозь пронизывать всю мою жизнь. Эти гостиницы, названия улиц, библиотеки, памятники, площади, дворцы чужого города, вдруг оказывались частью моего предназначения. Город в один день становился знакомым, близким, родным, целой частью любимой большой Родины.
Вечернее время тихим шёпотом, прямо в ухо напоминало о предстоящем посещении театра. Приятная внешность Мариинского театра щекотала задатки интеллигентного воспитания ещё со школы. В детстве наша Юлечка, мой классный руководитель, никогда не разрешала посещать городской театр в какой попало одежде. Посещали мы театр с завидной регулярностью, принудительно в самом начале и спустя некоторое время, любовь театра вернулась взаимным уважением. Да и Юлии необходимо было сменить цветовую гамму платья и освежить прическу. Мы поспешили обратно в гостиницу переодеться, чтобы не опоздать на корпоративный автобус.
Быстрая ночь упала на город, и даже широкие плечи и позолоченный купол Исаакиевского собора не смогли помешать темноте. Такое было подвластно только лету и его белые ночи вполне справлялись с этой проблемой. Именно белые ночи копили энергию для яркой иллюминации холодной серой осени, зимы и большей части весны. Серый, грязный, слякотный, зябкий Санкт-Петербург ночью превращался в слияние горящих звёзд, видимой с самого дальнего черного края Солнечной системы. А внизу, на улицах города, звезды делились на электрические лампочки, вкрученные в разномастные приборы освещения, примостились в фонарях вдоль дорог, в стеклянных витринах, балюстрадах, в машинах городского транспорта, на рекламных щитах, в каменных кладках мостовых, в декоративных гирляндах над пешеходными улочками, в окнах квартир, на кончиках высоких шпилей и самыми буйными жадными гроздьями лепились вокруг железных костей раздвижных питерских мостов.
Юлия вышла на встречу в скромном коротком черном платье. Тоненькая белая вставка вдоль декольте подчеркивала высокую грудь, делая платье ещё скромней. Камни натурального жемчуга вокруг шеи дополняли молочный орнамент. Пепельно-белый кардиган на молнии играл ярким контрастом на черном фоне платья. Свободные темные волосы прятали выразительное лицо в крупных волнах нового образа. Широкий браслет из избранных жемчужин на левом запястье с легкостью руководил моим вниманием, как дирижер оркестром. Её рука прыгнула мне под локоть, делая меня выше ростом, ровнее и смелее. Рядом с ней я всегда почему-то чувствовал себя избранным. Стойкое чувство уважения к школьным учителям, моя первая любовь, с затянувшимися страданиями по причине дерзких юношеских выходок, привили привычку идеализировать девушек, из моего круга общения. Кто знает, что может случиться завтра с моими «люблями», не попасть бы снова на одни и те же грабли.
Мариинский театр давал «Дон Жуана» Вольфганга Амадея Моцарта. Замечательная находка современного театра в виде бегущей красной строки перевода, позволяла участвовать в буре любовных страстей, происходящих на сцене. Новый испанец в моей жизни, первая опера в театре, новый виток перемен, и богатое застолье свежих размышлений. Вот так стремительно двигался жизненный опыт и карьера в этот день в городе на Неве. А ближе к ночи случилось то, что сделало меня опять взрослее. Проклятый испанский «мачо». Испанская фиеста под музыку Моцарта выполнила свою тайную миссию. Мои понятия о женской дружбе окончательно заблудились. А может в этом и есть суть высшего, всемирно признанного, искусства. Переводить знакомства между людьми на новый, более высокий, душевный и трагичный уровень отношений. Юлия была настоящим другом, и одновременно с эти она была девушкой. Кто может знать, чего захочет женщина этим вечером? Желания женщины непредсказуемы. Если вы давно дружите с человеком, доверяете ему, ваши отношения скреплены событиями и временем; не обременены догмами и предрассудками, ваше мировоззрение переплетается как цепочка генетического кода, делая вас свободными в выборе любых поступков, как плохих, так и хороших. Разве вы не можете одолжить своему другу немного денег, когда эти деньги у вас есть, и вы точно знаете, что он вернет вам свой долг? А если друг спрашивает не денег, а совета? А если просит подарить немного отношений? Она ведь женщина. Женщина из моего круга, где нет грязи, глупости и манипуляций – разгулялись мои фантазии. И я ответил на её поцелуй. Опера закралась в сердце, испанский «мачо» Иван бодрил спортивный дух. Шорт трек. Эмоции и логика рванули со старта, и на первом же повороте мужская логика сошла с дистанции. Уже в гостинице поцелуи посыпались так быстро и страстно, как градины с неба; дождь прикосновений поливал одежду, мы импульсивно снимали с себя прилипшие мокрые вещи, согревая друг друга в пылких объятиях. Гроза продолжалась почти всю ночь. Буря, затихая, снова гремела, то ливнем со шквалистым ветром, то тихими ласковыми пузырящимися каплями. Мы никак не могли насладиться прогулкой под дождём, снова и снова вдыхая прохладу поцелуев.