Из просторного плена терминала я вновь окунулся в бесконечный плен голубого неба. И новое чудо выросло перед моими глазами. Чудо – дерево длинным стволом выстрелило ввысь и ветвистыми кудрявыми лапами вершины взорвалось салютом во все стороны. Настоящий «Генерал Шерман» – живое дерево дружбы. Вечнозелёный Секвойядендрон семейства Кипарисовых шумит на ветру бесчисленными ленточками с именами близких людей. Любимые детские сказки Пушкина и Чуковского обменялись, перемешались и родили это великолепное растение. «Может где-то там наверху, бьётся об воздух полоска с моим именем», – подумал я в приступе оптимизма. «Едва ли, скорее ты находишься в другом, менее приметном месте», – ответил сам себе внутренний реалист. Два велосипеда, с молочными рамами, большими колёсами, на мой взгляд, дюймов в двадцать девять, по-девичьи бараньими дугами руля, и несуразно большими световозвращателями под широкими мягкими сиденьями. Железные двухколесные любовники прислонились к стволу дружелюбной секвойи, скрестив ладони педалей. Любительница велопрогулок приготовила для себя. Я тоже люблю летать на велосипеде, прибавляя здоровой прогулкой минуты активной жизни, в вечной борьбе за молодость, только если вычесть из них мгновения неудачных болезненных падений кувырком. Высокое дерево окунало в далёкое прошлое с головой.
В детстве, совсем мальчишками, мы всегда забирались на самые высокие деревья; совсем не имело значения, чем занимались в густых кронах: строили шалаши, воровали яблоки для девчонок, катались на ветках, искали рогатки, прятались от взрослых – инстинкты древних плацентарных млекопитающих предков гнали приматов повыше от заселенной хищниками земли. Спасаться от саблезубых тигров или искать плод запретного дерева – что научило нас так весело скакать по деревьям? Ловкий, крепкий человекообразный гуманоид взобрался повыше, надеясь сверху заметить что-то необычное, иное, отдельное от города поэтов и императоров; да так быстро, словно доказывал теорию Дарвина о происхождении видов, начитавшись научных статей на стендах Московского зоопарка.
В районе Невского проспекта, между классическими коробками, недалеко от дома Зингера краснела миниатюрная ветряная мельница. Совсем необычный атом среди архитектурных молекул мечты молодёжи о жизни в каменных колодцах города, домов с высокими потолками в квартирах старого Санкт-Петербурга. Маленькая пристройка на крыше здания крутила своими светящимися лопастями, вырисовывая яркое колесо несовершенства работы человеческого мозга. Комичные гигантские цветочные горшки с кустами облепихи, культурно мешали парковать людям свои автомобили напротив главного фасада. На крыльце над парадным стеклянным входом на французском языке светились красные буквы: « J'ai du mal à être choquè!». Верно храм удовольствий, если речь на вывеске не о шоколаде! Какие любопытные фантазии, императорские уроки налицо: французский Версаль и симметричным ответом – Эрмитаж. Любопытство втолкнуло меня в черные внутренности русской «Красной мельницы», где в тихой атмосфере вечернего кинотеатра голоса артистов фильма о чем-то крепко спорили. Женский голос был Её, а другой, совсем незнакомый. Чуть позже я узнал и мужской тембр. Голоса ругались, бились друг об друга, звенели, взбивали свежий коктейль страсти:
– Ты остаёшься со мной?
– Остаюсь с тобой? Почему? Мы же всё время ругаемся!
– Вот почему! Мы ругаемся: ты называешь меня самодовольным мерзавцем, я тебя – занозой! Ну и что? Ты такая почти всегда! Я не боюсь тебя обидеть. Ты в две секунды успокоишься и опять начнешь выводить меня из себя!