Вопль, или крик несет однозначную информацию об угрозе, но какова она и как следует к ней отнестись? Возникшее в результате крика замешательство вызовет, очевидно, лишь остановку или даже переход от погони к панике и бегству в другую сторону. Жест, телодвижение в пратолпе не годились для всеобщего оповещения и предупреждения — их видно не всем, а лишь ближайшим соседям.
Возникает, следовательно, несложная, типичная для обыденной жизни задача, разрешить которую своими сигнальными средствами пратолпа не в состоянии. Отсюда необходимость создать знаки, которые воспринимались бы всеми сразу и одинаково. Ими могли стать лишь звуковые сигналы. Но не вопли и крики. Так как они не должны менять обуревавшей пратолпу эмоции! Этим условиям подчинялся процесс выработки новой сигнальной системы в пратолпе.
Посмотрим, к чему он должен был привести. Звуковой сигнал, брошенный внутри пратолпы одним из ее участников, был ясно слышен веем. Уже не требовался особо острый слух для его восприятия — и, как следствие естественного отбора, ухо теряет необходимость поворота к источнику звука.
Развитие звуковой системы информации в пратолпе шло, очевидно, не одной, а тремя параллельными линиями. Первой возникла, видимо, шипящая и свистящая система: затем — щелкающая, когда в процессе воспроизведения звука включались щека и язык; наконец, появилась и человеческая речь с использованием голосовых связок, гортани, неба, языка, зубов, альвеол и губ.
Исследование глотки неандертальца показало, что он мог использовать в обиходе щелкающий «язык»; записи очевидцев, слышавших и видевших троглодитов, чучуну, пещерных эфиопов и т. п., показывают, что они использовали свистяще-шипящую и щелкающую сигнальные системы. Однако, надо думать, они не отличались мощной разветвленностью и огромным тезаурусом, какой представляет в распоряжение людей словесно-звуковая речь. Наиболее сложная и биологически трудная, она возникла позже других сигнальных систем. Но зато обладала высокой способностью информировать об увиденных предметах, явлениях или процессах, не затрагивая напрямую эмоциональной сферы произносящего и воспринимающего словесный сигнал. Именно потому, что слово не несет в себе следа обозначаемого им явления, предмета или процесса, оно не сразу воздействует на эмоцию, а лишь через посредство осмысления сигнала, его «мозговую» переработку. И тем самым словесный сигнал непроизвольно снижает уровень эмоции, оказывая тормозящее воздействие на психику, сковывая и мускульные ресурсы.
Когда система таких «вторичных» сигналов была создана пратолпой, то постепенно ее знаки стали заменять выкрики, жесты и как бы перекочевывать в первосигнальную сферу. Возник поток словообразования, поскольку созданное слово быстро перемещалось из одного пласта речи в другой, влияя на эмоцию воспринимающего. Этот процесс происходил, видимо, бурно, потому что речь прочно и бесповоротно укрепилась в психике предлюдей. И первыми, кто овладел речью, ставшей вскоре тормозом центральной нервной системы, были последние неандертальцы. Но с этого момента пратолпа разрушается, ее эмоция угасает. Чем прочнее укореняется речь, тем явственней слабеет пратолпа — речь сковывает эмоции, затормаживает действия, уменьшая скорость передвижения, ослабляя былую сверхсилу. Пратолпа трансформируется в обыкновенную толпу, а ее потенций недостаточно, чтобы обеспечить безопасность. Начав выработку словесно-звуковой речи, пратолпа бросила первую горсть земли в свою могилу, разрушив спасительную форму существования палеоантропов. С этого исторического момента они были обречены.
Однако нелепо думать, будто они уступили планету без борьбы. На первых порах люди оказались в положении побежденных. И это наложило на всю историю общества неизгладимую печать, нанеся человеку изначальную психическую травму.
Представим, что произошло в сообществе неандертальцев, когда среди них появились особи, у которых речь укоренилась настолько, что они уже не могли прочно и полно входить в пратолповое состояние. Внешне — со стороны — они оставались все теми же. Они принимают общее участие в сплочении пратолпы, однако им все труднее входить в это состояние. В дело идут наркотики, но и они уже мало помогают. Пратолпа бежит, от нее отстают один, два, три неандертальца… Так повторяется не раз, прежде чем выясняется, что какая-то часть сородичей, отличающихся лишь одним признаком — они лучше владеют речью, — начинает постепенно выделяться из сообщества. Здесь и женщины, и мужчины, они способны воспроизводить таких же, как и они сами. Но действовать пратолпой они уже не в состоянии! Зато у них появляется нечто, чем пратолпа не обладала: сознание — совместное знание друг о друге, выработанное с помощью словесно-звуковых сигналов. Оно позволяет выразить — понятно для окружающих! — не только свое состояние, но и состояние всех остальных, все, что только можно вообразить. Сознание вспыхивает настолько ярко и сильно, что на весь остальной период истории становится главным и определяющим фактором развития общества.