— То есть ты на полном серьёзе предлагаешь мне шпионить за твоей женой, а после заплатить за информацию о ней? — Юджон скривился от того, как слова шаркнули по языку. Они пропитались сарказмом и неверием, чистейшим замешательством.
Ты совсем с катушек слетел, дружище.
Открытие галереи в Токио было мечтой Хвана. Недостижимой и не дающей покоя. Но из года в год что-то мешало ему, ставило подножки и лишало надежды. Огромные вложения, многочасовые разговоры с министерством культуры и всеми причастными к миру творчества, ничего не дали.
Искусство было его страстью, но японское искусство настоящей аддикцией. Некоторые художники соглашались на предложения переключиться на европейский и американский рынок, но те из них, кто действительно поражал мастерством, были закостенелыми патриотами. Это раздражало и в равной степени восхищало. Юджона трогала их приверженность родине. Вот бы она чем-то ему помогла.
— Если коротко, то да.
Тэо сверлил взглядом. Он лучше всех справлялся с тем, чтобы находить пути к достижению своих целей. И сейчас нажал на одну из болевых точек, в желании получить необходимое. Потянул за рычаг, давая понять, что пойдёт на многое. И всё ради своей женщины. Или же мести, уготованной ей.
Юджон закатил глаза, не сумев скрыть свою усмешку.
— Не ты ли назвал мою реакцию детской несколько минут назад? Кажется, под это описание больше подходит твоя просьба. Остынь, приятель.
— Так как тебе предложение? — Кан не собирался остывать. Скорее нагревался больше, судя по почти приконченному второму бокалу виски.
— Ты же понимаешь, насколько это абсурдно?
— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Тэо повёл плечами, выдавая свою нетерпеливость и ясно давая понять, что не отступит.
Они перекидывались вопросами как шариком в пинг-понге.
Хван замер в своём кресле. Двигались только пальцы правой руки, отбивая неслышный ритм по подлокотнику.
Оба молчали несколько долгих секунд. Смотрели друг на друга, оценивая собственные возможности и моральные принципы. Не выдержав, Юджон прикрыл глаза, уходя от этого контакта, откидывая голову назад и сжимая переносицу.
От всего этого ему хотелось истерично рассмеяться, а ещё встать из-за стола и просто уйти. Но было ещё кое-что, заставляющее погрузиться в мысли и постараться найти в этой ситуации нечто полезное.
Ему совершенно не было дела до отношений бывшего лучшего друга и выживут ли они, если Кан узнает с кем именно проводит время его благоверная. Юджон действительно мог получить за оказанную услугу — всего лишь за одно имя — нечто ценное и это останавливало от однозначного «Нет».
Он надеялся лишь на то, что не оказался в одной постели с королевой сегодняшнего разговора. Ему до зуда между лопаток было необходимо прояснить это. Увидеть её фото. Удостовериться.
— Допустим, меня устраивает твоё предложение, но объясни мне вот что, — Юджон провёл ладонями по подлокотникам кресла. От напряжения они стали влажными. — Почему ты сразу не предъявил своей дорогой жене все претензии? И разве так важно с кем она там была? — Он махнул рукой в сторону, словно избавляясь от надоедливого насекомого. — Ты, вроде как, позволяешь себе подобные развлечения, и на следующий день вряд ли узнаешь кого-то из девушек в лицо. Можешь оценить степень серьёзности таких отношений.
Тэо выдохнул что-то вроде слабой усмешки. Он закинул ногу на ногу, сбрасывая с себя цепи, что слишком долго лишали его мощное тело свободы. Теперь он выглядел гораздо спокойнее, ухмыляясь и чувствуя удовлетворение от выигранного боя. И эта личина победителя выглядела ещё опаснее.
— Разве ты не понимаешь разницу? — Его тон был слегка насмешливым, как если бы он общался с несмышлёным ребёнком. — То, что нормально для меня, совсем не значит, что позволено и ей. Не думаю, что ты был бы спокоен, если бы узнал, что кто-то решил присунуть твоей женщине, а? И ты бы хотел узнать, кто именно это сделал, я уверен. — Тэо с вызовом изогнул одну бровь, и Юджон физически ощутил на себе твёрдый взгляд. Он сжимал тисками. — Если у тебя до сих пор не было серьёзных отношений, то, конечно, ты этого не поймёшь…
Хвану захотелось выдернуть ему язык. За то, что Кан прошёлся по ещё одной открытой ране. Но он просто молчал. Потому что показывать собственное уязвлённое эго никогда не входило в привычку.