Возможно, стоило согласиться на инициативу Тэо отправить её в отпуск. Слишком давно Джиён не оказывалась в такой изумительной обстановке.
Ранний выезд и дальняя дорога сделали своё дело, поэтому спустя минуту, она почувствовала, как веки тяжелеют и сон мягко забирает её в свои объятия.
— Мама, мне так больно.
Волны разбивались тяжёлой пеной, словно кто-то наказывал этими ударами острые камни, торчащие из земли.
В тот день было пасмурно и над морем стояла холодная дымка. Погода в декабре не подходила для путешествия к побережью, но то было совсем не важно. Джиён хотела в последний раз свозить маму к морю.
Они каждый год ездили сюда вдвоём, в жару во время каникул. Покупали мороженое, холодную газировку, и прятались от солнца под нелепыми шляпами, которые так неудобно было везти с собой из Сеула. Обе были слабы к предметам гардероба, символизирующим дни свободы, и не могли отказать себе в подобной блажи. Но в этот год так не получится.
Мама не доживёт до лета. Даже до следующего месяца навряд ли.
Глаза, полные доброты и беспокойства, обратились к Джиён. Под ними пролегли глубокие тени. Кожа на её лице стала похожа на пергамент. Тонкая и хрупкая, почти прозрачная. Мама как будто собиралась просто раствориться в воздухе, исчезая, пропадая с каждым тяжёлым вдохом.
— Милая, мне так жаль… — Тонкая рука коснулась лопаток Джиён, мягко поглаживая. Прикосновение было невесомым, но жизненно необходимым. — Важно помнить, что боль не вечна. Всё проходит, поэтому главное переждать пока время не сделает своё дело. — Мама притянула её к себе, прижимаясь щекой к макушке, и продолжила тихим голосом, почти шёпотом. — Ты обязательно найдёшь того, с кем почувствуешь что-то особенное. А когда это случится, вспомнишь меня и поймёшь, что я была права. Вот увидишь.
От её слов сжалось сердце. В ближайшем будущем у Джиён не будет никого, кто бы смог вот так успокаивать, слушать, поддерживать. Она потеряет последнее и самое ценное. Прямо сейчас Джиён рассказывала о своей горечи — о разрыве с Мёнсу смертельно больному человеку, чувствуя, что не имеет права жаловаться. И это происходило только потому, что от мамы было совершенно невозможно скрыть свою боль, а в последнее время она удвоилась.
За какие грехи её так жестоко наказывают? И за что наказали маму?
Ветер бил по лицу, а они сидели на скамейке, на том же самом месте, где всегда любили рассматривать горизонт. Сегодня он был серым и мутным, а они упрямыми.
— Но что мне делать, когда я останусь одна, мам? Как мне справиться? — Голос сорвался, страх сжал горло. — Это нечестно… Так нечестно отбирать тебя у меня!
В рёбрах застрял колючий комок. От жалкой попытки сдержать слёзы заболело горло. Джиён действительно не понимала, как сможет пережить это. Апокалипсис, атомная война, тектонический сдвиг — всё казалось плевком в лицо тому, кто считал дни до ухода родного и самого близкого.
Нет Мёнсу, который смог бы спрятать её от надвигающейся погибели, не будет мамы, что своим теплом утешит его отсутствие. Совсем скоро она останется в полном одиночестве. Возможно, завтра или на следующей неделе. Как возможно принять этот факт и не сойти с ума?
— Моя девочка… — Мамин голос надламывался. Она тоже пыталась держаться. Наверное, чтобы показать пример.
— Ты помнишь, как сама разобрала палатку во дворе и жила там несколько дней? — Джиён ощутила сухой смешок, заставивший грудь, к которой она прижималась, дрогнуть под её ухом. — Тогда тебе было лет одиннадцать, кажется… Ты сказала, что хочешь пожить одна, потому что я отругала тебя за что-то. И ты правда это сделала. Жарила сосиски на газовой плитке прямо на траве и отказывалась есть мою еду. Собиралась и шла в школу. Уже тогда ты была такой самостоятельной и жутко упрямой! Я всегда знала, что ты очень сильная и способна добиться чего-то, если оно взбредёт тебе в голову. Просто не потеряй это. К тому же, я всегда буду рядом с тобой, даже в те моменты, когда ты не сможешь меня видеть.
— Пообещай мне, мам… Пообещай, что присмотришь за мной.
Джиён поняла, что больше не слышит ответа. Она выпрямила спину, огляделась по сторонам и никого не нашла. Пляж пуст и соседнее на скамейке место тоже. От страха голос сел, превращаясь в сиплое эхо.