Глаза мамы. Застывшие в слепом ужасе на бледном и словно пластиковом лице. Грязные кофейные разводы и осколки кружки рядом с её телом на холодном кухонном полу.
Юджон помнил тот кошмарный день детально и ясно. Наверное, собственный мозг решил издеваться над ним всю оставшуюся жизнь.
Июнь. Утро после самолёта, когда он, в надежде на примирение, решил навестить родителей, вернувшись на несколько дней в Корею. В этот дом, где в то время они проводили свой отпуск.
За прошедший год слишком много было сказано друг другу в телефонных звонках. Обвинения, разочарования, злость, обиды сопровождали каждый их них. После того, как диалог заходил в тупик, кто-нибудь обязательно бросал трубку, ставя этим незримую точку. Но как бы не было тяжело, Юджон хотел всё поправить, поговорить лицом к лицу с матерью и отцом, чтобы вылечить хоть что-то в больном организме своей семьи. Потому что жить без неё было гораздо сложнее.
Звеняще-голубое небо, жаркое солнце, усталый таксист и нервозность перед встречей. От пятнадцатичасового перелёта гудела голова, и Юджон надеялся, что на эту встречу у него хватит сил, несмотря на то что спал он всего два.
Странная тишина, как чёрная дыра, поглощающая шаги. Он услышал, как где-то тикали часы, но несмотря на это ему показалось, что время здесь остановилось. Он двинулся в сторону гостиной, окликая родителей по очереди. Никто не отозвался и не встретил.
Но они же не могли уйти, оставив входную дверь открытой? Отец всегда с пристрастием относился к безопасности.
Ноги в розовых тапочках — первое, что резануло по глазам, когда Юджон посмотрел в сторону кухонного острова. Остальное было скрыто, и он бросился вперед, подумав, что у мамы случился удар. У неё было слабое сердце, о котором она не уставала напоминать, манипулируя и пытаясь наставить своего сына на правильный, по их с отцом меркам, путь.
Жёсткий каменный пол, на который Юджон приземлился коленями от шока.
«Это не она. Это не может быть она.»
Он хотел коснуться её руки, но не смог. Будто страх заразиться смертью парализовал, высосал весь воздух. Юджон задыхался.
Её убил не удар, а пуля, оставившая дыру прямо по центру лба.
Он всегда считал свою маму самой красивой женщиной, а теперь изящные черты лица искажало уродливое отверстие и отсутствие хоть какого-либо признака жизни.
— Ты никогда не слушаешь нас! — Голос мамы взвивался по восходящей в трубке.
— Потому что вы не слышите, что я говорю, мам.
Последний разговор, закончившийся ссорой.
Безумие, захватившее зрение, сделав его туннельным, потому что по краям всё почернело. Бредовое состояние, в котором Юджон бегом, спотыкаясь, поднимался по лестнице на второй этаж, не найдя отца на первом.
Дверь в кабинет была распахнута настежь, словно приглашая посмотреть на ещё одну страшную картину.
Нет. Нет. Нетнетнет.
Хван повторял это как умалишённый, еле передвигая ноги на встречу к безжизненному телу, прислонившемуся к книжному стеллажу. Оно прочертило густо-красный след на полках, папках и книжных корешках, когда съезжало вниз.
По крови, что ещё не успела засохнуть и, как ему тогда показалось, не до конца остывшей руке отца, Юджон понял, что, если бы самолёт не задержался, скорее всего его самого настигла бы та же участь.
— Юджони…
Тихий оклик вырвал Хвана из оцепенения. Новое прозвище прозвучало так нежно и аккуратно, что внутри сразу же стало на несколько градусов теплее. Он моргнул, возвращая себе реальность: белая штора покачивалась на сквозняке, тело Джиён всё ещё прижималось к нему. Юджон прочистил горло.
— Их убили.
Джиён тряхнуло. Молчание, в котором она отстранялась на небольшое расстояние, чтобы найти его лицо, превращалось в вакуум.
— Как… Что случилось? — Из-за испуга её голос надломился.
Юджон не хотел размножать этот страх, селить его вместе с ними на ещё одну ночь, признаваться, что это случилось прямо тут. Но обманывать её не хотелось.