— Выходит, он преступник? — спросил Дрэган, сделав знак Тасе Мустэчиосу, который появился на ступеньках здания ратуши.
— Преступник?! Нет!.. — Инженер вновь напустил на себя важный вид и с возмущением в голосе, словно он порицал Танашоку от имени всего человечества, проговорил: — Такова политика. Это политика старорежимная. Не взыщите, но и вы практикуете такую же политику. Ваша политика — террор. Приходите с толпой для того, чтобы взять штурмом примэрию! Это не по-современному, господин Дрэган!
— А как же надо по-современному?
— А вот как. У меня на этот счет совершенно ясная теория. Я считаю, что у нас, потомков римлян, коммунизм не приживется. Вы понимаете? Коммунизм не приживется у народов латинской расы, что бы вы ни предпринимали. Вот почему вы и прибегаете к акту навязывания своей воли, как это случилось сегодня!
Сегэрческу смотрел зло и угрожающе, а Дрэган взглянул на собеседника с недоумением человека, который решал, то ли поколотить его, то ли посмеяться над ним. Подошедшему к нему Тасе Мустэчиосу Дрэган сделал знак подождать и, повернувшись к инженеру, с угрожающей хрипотой в голосе произнес:
— Вот пока мы выясним, приживется или не приживется у нас коммунизм, вы примете людей на работу, господин Сегэрческу.
Инженер принялся было возражать, всей своей маленькой фигуркой подчеркивая несогласие:
— Вот видите! Диктатура, террор, ультиматумы, угрозы! Почему мне тогда не согласиться с моими сторонниками, которые применяют те же самые методы?! — выкрикивал он в расчете, что его услышат люди, собравшиеся неподалеку. — Имейте в виду, господин Дрэган, коммунизм у нас, людей латинской расы, не приживется! — И он торжественно и важно зашагал прочь. — Я опоздал, — проговорил Тасе Дрэгану. — Ну, что говорит Тебейкэ?
— Все в порядке. Он говорил с Алексе. В примэрии никаких затруднений.
— Тогда созывай людей — и пошли. Тебейкэ скажи, что я не приду.
Он пошел задумчиво и медленно, дожидаясь, когда, его нагонят остальные. Надо было непременно встретиться со старым Танашокой…
Они шли по узким, кривым улочкам, между маленькими, выкрашенными в разные блеклые тона греческими домиками, крутые крыши которых были покрыты одинаковой серо-коричневой старинной черепицей.
Их было двенадцать здоровенных мужчин. Они шагали тяжело, как грузчики. Может быть, среди них и не все были грузчиками, но тон всем задавал Дрэган. В куртке Тебейкэ Дрэган казался намного моложе и симпатичнее. Перед тем как они тронулись в путь, Дрэган крикнул:
— Нам надо идти к Танашоке. Тебейкэ остается за меня. Кто пойдет со мной?! — И он начал торжественно выкрикивать каждого по имени. По всему было видно, что его занимали очень важные мысли. Борьба с такой акулой, как Танашока, не могла оставить его равнодушным.
Они вышли на широкий бульвар, по которому туда-сюда сновали люди. Те, кто собирались группами, о чем-то горячо спорили, а одиночные прохожие проскальзывали мимо, подозрительно, с опаской и любопытством оглядываясь по сторонам.
— Эй! — окликнул кто-то шедших с Дрэганом. — Взяли примэрию, теперь давайте еду!
— Жратву! — насмешливо проговорил верзила в белом берете, которого нетрудно было заметить, так как он на голову возвышался над всеми. Дрэган окинул взглядом собравшихся и, положив руку на плечо высокой женщины в черном платке, стоявшей от него справа, спросил:
— Мать, за какое время можно испечь хлеб?
— Зависит от закваски, — ответила она сердито.
— Плохая закваска. Откуда теперь возьмешь хорошую?
— Четыре часа на все, — ответила женщина, слегка удивленная серьезным тоном Дрэгана.
Тот потянул за ремешок и вытащил из кармана огромные тяжелые часы.
— Четыре часа? — Он посмотрел на тех, кто сгрудился вокруг него. — Прошло два часа и сорок минут, как меня поставили примарем. Будьте уверены: через четыре часа у вас будет хлеб! — И рассмеялся, показав свои крупные зубы. — У нас сейчас нет закваски, но надо немножко потрясти торговцев, чтобы продали по минимальной цене…
Людей вокруг становилось все больше. Человек с большими черными глазами явно был не в восторге.