Танашока поднялся из соломенного кресла. Это был костистый, худой, высокий мужчина в костюме из серой фланели с накинутым на плечи коротеньким пледом. Он протянул свою сухую, жилистую, с желтоватой кожей руку, на пальцах которой виднелись два толстых золотых перстня.
— Работаете в порту? — спросил Танашока.
— Не все, — ответил Дрэган. — Вот он — железнодорожник, он — маляр, а это футбольный тренер…
— Ах, вот как! — произнес старик, словно открывая для себя нечто важное. Глаза его загорелись. Теперь они казались черными, а лицо перестало быть столь монашеским. Глубокие морщины на щеках, у основания носа, над бровями немного расправились, однако движение ноздрей и губ свидетельствовало о большой воле.
Терпение Дрэгана лопнуло.
— Господин Танашока! — решительно сказал он. — Мы пришли к вам потому, что вы человек старый и уже давно не выходите из дому. Мы ставим вас в известность, что четыре часа назад население города и близлежащих сел штурмом взяло примэрию и изгнало бывшего примаря…
И вдруг в этот самый серьезный момент раздался басистый смех Танашоки. Казалось, голос его звучал опять из какого-то дальнего угла этого удивительного, с тропическими растениями помещения, если бы не вставные зубы Танашоки, которые защелкали, как у аиста.
— Знаю, дорогой мой!.. Сейчас уже ночь, а вы сообщаете мне о событиях, происшедших после полудня, — произнес он с оттенком упрека, и сейчас звук его голоса исходил откуда-то из-под краешка маленького пледа, закрывавшего ему грудь. И в тот момент, когда Дрэган хотел уже ответить с полным достоинством, Танашока заговорил утонченно вежливо: — Прошу вас, присядьте. Жан, принеси для всех стулья. Прошу вас извинить меня за небольшую задержку, но я как раз кончал свой ужин. Я ожидал, что вы придете немного раньше. Я знал, что вы придете, и задержался с ужином. Потом, видя, что вы опаздываете… Одним словом, надеюсь, вы извините меня, если я…
— Извиняем, извиняем!
Голос Дрэгана был мрачен и неприветлив. Он готов был ко всему, только не к такой обходительности и, не находя, что бы противопоставить ей, чувствовал себя униженным. Дрэган огляделся: поскольку он не садился, то и все остальные продолжали стоять. Танашока имел весьма представительный вид. Лицо его теперь светилось кротостью, тонкие черты прозрачного лица выражали полную благосклонность.
Дрэган присел, не скрывая того, что все это ему не нравится, и сделал знак остальным последовать его примеру. А чтобы подавить неприятное ощущение от обходительности Танашоки, он без обиняков произнес:
— Так, значит, вы ждали нас?
Старик сделал утвердительный жест и, как внимательный хозяин, стоял до тех пор, пока все остальные не сели. После этого он сделал знак слуге с маленькими глазками пододвинуть ему стул. Танашока сел и, дав поправить на себе плед, произнес:
— Да, я ждал вас. — Помолчав, он тем же любезным тоном спросил: — Извините, не хотите ли чаю или кофе? Жан, будь добр. — И, продолжая играть роль внимательного хозяина, проговорил: — Я ждал вас, так как…
Дрэган, не успевший отказаться от угощения, весь кипел: «Что ему надо?! И почему, черт побери, он принял нас среди этих колючих растений?!»
— …так как все только что назначенные примари за последние пятьдесят лет просто приходили ко мне… Пожалуйста, угощайтесь… — продолжал Танашока.
Между толстыми листьями и колючими кактусами появился человек с маленькими глазками, которому больше подходило быть убийцей, чем слугой. Он толкал перед собой небольшой столик на колесиках, уставленный чашками, тарелочками с бисквитами, чайниками и сахарницами.
Дрэган взглянул на спутников. За своих он был спокоен, но вот как поведут себя маляр и тренер?!
Поерзав на стуле и приняв решение, Дрэган заговорил чуть охрипшим голосом:
— Господин Танашока, мы пришли к вам сообщить, что намерены искоренить спекуляцию, хотим дать всем работу и помочь осуществить аграрную реформу в селах.
Старик, казалось, на мгновение даже смутился. Он сделал жест, словно хотел сказать: «Я приглашаю вас на чашку кофе…», но, взяв себя в руки, чуть слышно спросил:
— А мне что надо сделать?
— Во-первых, все, что есть на складах, пустить в продажу по ценам, которые мы установим завтра вечером. Во-вторых, пошлите господина Сегэрческу в примэрию с тем, чтобы он пообещал нам завтра утром принять на работу всех уволенных…
На монашеском лице старика отразились недоумение, досада и полнейшая растерянность.