Он вышел, оставив позади себя грустную тишину, которую нарушил перепуганный голос Трифу:
— Перекрыли воду?!
Дрэган даже не посмотрел на него.
— Значит, во-первых, пошлем через торговцев; во-вторых…
— Мы бросим листовки с башни примэрии, — сказал Киру не очень убежденно, уверенный, что это далеко не самое эффективное решение.
— Сбросим, — поддержал его Дрэган, — но… — Он неожиданно вскочил со стула, подошел к Дину, обнял его, снял с его головы берет. — Нашел! Не смотрите на меня так, я не сошел с ума! Я нашел способ, как доставить постановление в город!.. Дину, ты можешь выйти. Мы отпустим торговцев, и ты проберешься вместе с ними. Пронесешь и постановление. Расклеишь в городе!
— Ага, — догадался Киру, — мы сделаем так, чтобы торговцы начали кричать. Моряки придут освободить их, в это время товарищ Дину в форме проберется среди них.
— Что скажешь, Дину? — Дрэган смотрел на него обрадованный, восхищенный. Все были довольны. Ничто другое их не интересовало.
Киру, довольный, сказал:
— Клянусь моей Смарандой, блестящая идея!
— Киру, позови Тебейкэ!
Когда вошел Тебейкэ, Дину сказал:
— Я понял. План хорош. Но почему именно я должен выйти отсюда? Пусть кто-нибудь возьмет мою форму.
Киру и Тебейкэ переглянулись и в один голос решительно ответили:
— Нет!
— К тому же моряки тебя знают. Тебе легче пробраться… Мы тебе даем поручение пробраться в город, — добавил Киру.
— Да! — подтвердил и Тебейкэ.
— Да! — послышался еще один голос. Удивленные, все повернулись к Трифу. У газетчика был серьезный вид. — Да, товарищи, и я голосую за ваше предложение!
«Учуял, осел, что есть возможность спасти свою шкуру», — подумал Дрэган, но ничего не сказал ему и подошел к Дину:
— Учти, твой долг — остаться в живых и выполнить порученное тебе дело. Будь осторожен… Проберешься по холму так, чтобы тебя не заметили торговцы, с которыми вместе ты и выйдешь.
Дину хотел сказать что-то, но промолчал. Товарищи начали запихивать ему под одежду листки с отпечатанным постановлением и списками цен. Когда товарищи закончили, Дину затянул пояс, надел берет и направился к выходу.
— До встречи, товарищи!
Его медленно проводили к двери. Открыли ее, вошли в приемную, прикидывая, как лучше неожиданно появиться в холле, чтобы торговцы не заметили Дину.
В кабинете примаря, на одном из стульев напротив стола, остался сидеть съежившийся Трифу.
Он безотчетно повторял:
— Конечно, товарищи, я верю в партию: нас спасут.
В этот момент раздался продолжительный телефонный звонок.
— Говорит Танашока, — сняв трубку, услышал Трифу такой знакомый голос и радостно воскликнул:
— Здравствуйте! Дай вам бог здоровья!
Дрэган взял телефонную трубку спокойно, неторопливо. Он был уверен в том, что ему нужно было сделать, и сознавал все последствия своих действий.
Дрэган стал другим человеком. Он чувствовал, как все силы и способности, которые он не использовал более тридцати лет, все скрытые тайники ума, вдруг проявили себя и стали активными. Они заставляли его мыслить, анализировать, думать и чувствовать в тысячу раз четче, чем когда-либо. Он испытывал чувство огромной ответственности, потому что оказался в положении, когда другие ждали от него слова, решения. И это заставляло его быть особенно серьезным.
По-видимому, так же серьезно звучал его голос в аппарате:
— Господин Танашока, я хотел поговорить с вами, чтобы еще раз ясно сказать вам: из этой примэрии мы не выйдем, а вы должны выполнить то, что обещали, и с завтрашнего утра начать продавать продукты по нормальным ценам.
На другом конце провода было тихо, и Дрэган подумал, что связь прервалась снова. Но старик просто молчал. Потом голос его зазвучал снова.
— Положение изменилось, господин Дрэган, — твердо сказал он.
— Ничего не изменилось, — сдержанно ответил Дрэган. — Мы здесь, а население, которое избрало нас, осталось в городе. — И вдруг, не удержавшись, спросил: — А сколько вам лет, господин Танашока?
Снова последовала пауза, а потом в трубке послышался тяжелый, вымученный смех.
— Ты веселый человек! — сказал старик. — В последние пятьдесят лет никто не обращался ко мне с таким вопросом! — Затем по-простому, как в самой обычной беседе, продолжал: — Ну, тебе я доставлю такое удовольствие: мне восемьдесят один год. Но почему ты меня об этом спрашиваешь?