По Неве, по Ладоге и потом — по Сяси-реке шхуна шла ходко. И при боковом ветре. И даже против. Рыскала, словно заяц — сменой курса — галсами. Матросов и впрямь мало имелось — всего-то пара дюжин, считая боцмана. На мачты они не лазали, всеми парусами да такелажем управлялись с палубы, чему Никита сильно дивился, видя такое впервые. Ишь, какой корабль аглицкие немцы удумали! Впрочем, не только в Бристоле так строили, а и в Голландии, в Амстердаме, тоже.
Пропыли Сясь, а вот на Тихвинке взбрыкнул Бутурлин. Не так уж и широка река, да отмелей, перекатов много. Куда по такой на морском судне плыть? Даже на таком вертком, как «Морская дева». Тем более баркасники на берегу дожидались. Все знакомые. С одним как раз и сговорился Никита Петрович. Звали баркасника Ванька Карась. Раньше, говорят, в остроге за татьбу сидел, да потом одумался. Знать, голова на плечах есть, не для шапки только. Да и сам по себе — выпить не дурак и деньгу любит. Хороший парень. Сговорились не только на этот раз, но и на будущее. Заплатить пришлось изрядно, но капитан Смит (как там его звали по-настоящему, Никита и знать не хотел) был доволен. Даже сказал что-то мудреное про «вклады в будущее» и «отложенные сделки». Ну, уж как сказал.
Ванька Карась довольно потер руки и, перегрузив крицы на три своих баркаса, велел двигать. Да там уж рядом было, там уж до Тихвина с полдня пути оставалось. Однако же не торопились. Оставив «Морскую деву» под присмотром боцмана и доброй половины команды, капитан Смит лично отправился сопровождать контрабандный товар, для верности прихватив с собой людишек, по виду — отъявленных головорезов. Все как на подбор широкогрудые, крепкорукие, в цветных косынках на головах и в матросских фуфайках. У каждого на поясе — палаш или широкая абордажная сабля. Попробуй-ка с такими пошути! Впрочем, парни вели себя смирно, голоса не подавали.
Не спешил Ванька Карась, так и проволокались неспешно почти целый день, а ближе к ночи свернули баркасы в протоку — на Нудоксу-реку, а от нее — в другую речушку, Шомушку. Никита Петрович, как лоцман, забеспокоился — с чего, почему так? В обход ведь поплыли! Прямо шесть, кругом — четыре — так, что ли, выходит?
— До Кайваксы-деревни дойдем, — пряча ухмылку, кратко пояснил Ванька. — Там мои людишки. Перегрузим крицы на возы. На въезде скажем — уклад железный с кайвакских кузниц везем. Какая нам таможня?
— Хитер ты, Ваньша! — одобрительно расхохотался Бутурлин. — Сказать по правде, я б до такого не додумался… Если б мало думал.
Карась рассмеялся в бороду:
— Хитер, не хитер — а должно бы не худо выйти.
Так и вышло, как он сказал — не худо. Ни о чем не дознались монастырские служки! Не заподозрили даже. Ну, везут себе мужики уклад с Кайваксы — и что? Мало ли железа этого тут возят?
Даже Джон Смит, пуританин чертов, смекалку Ванькину заценил, сказал — гут! И еще со смехом обозвал Карася канальей. Что это такое, никто их русских не знал, но слово пришлось по нраву — красивое! Так плохого человека не назовут. Звучит ведь почти как песня — каналья!
Все как по маслу прошло, гладенько. Получил Бутурлин деньги, простился с Джоном да Ванькою — выпили на Ромнанихе в кабаке-кружале — да отбыл к себе на усадьбу, прозябать до новой навигации, до поздней весны.
Ну, вот, однако, и май уже — а все вестей ни от кого нет! Ни от Ваньки Карася, ни из Ниена… И вообще, знающие люди сказывали, будто дело к войне со шведами идет. Ежели так — плохо. Только все наладили — и вот поди ж ты! Война — добрым людям помеха… а вот недобрые на ней большую деньгу наживают. С другой стороны — ежели и война, так царь-государь на службишку призовет, жалованье выплатит… да и добыча, опять же…
Черт! И где же, черт возьми, Ленька-то? Может, нет на хомякинской усадьбе водки? Не выгнали… Тогда бы уж бражки взял, что ли. Да сообразил бы, ужо… Чего ж не едет?
— Может, кваску, батюшко? — неслышной тенью подошла к крылечку новая ключница — голубоглазая красавица Серафима. Уже и приоделась в соответствии с должностью: поверх поневы-рубахи сарафан лазоревый, да на плечах — беличий шушун. Вещица-то не дешевая… интересно, откуда у нее такой? А, верно, Федор Хромой подарил… как невесте будущей. Ой, та еще себе невеста! Себе на уме. Красота да ум — великая сила! Да и дело Серафима затеяла доброе — рядок торговый на посаде открыть. Тут — да, надобно и Бутурлину вложиться да поспособствовать… Лишняя копеечка не помеха!