Под стать хозяину выглядели и слуги. Правда, одеты, конечно, попроще — рубахи да зипуны, однако чистое все, да кушаки узорчатые, да все в сапогах, не в лаптях, не босые. У каждого за поясом — кинжал, а в голенищах — нож засапожный. Это не считая карабина да пистолетов. Оружие-то не для красы — для дела. В лесах окрестных всегда лиходеев хватало. Шалили, нападали на путников да на торговые караваны. На вооруженного же господина с такими же оружными слугами напали бы вряд ли — больше потеряешь, чем поимеешь.
Ехали одвуконь. На одном — белом жеребчике по кличке Ветер — важно восседал сам господин, на другом — на шустрой кобылке Жельке — скакали по очереди слуги. Сначала — Ленька, потом — Игнатко, так вот весь путь и менялись.
Со всех сторон тянулись непроходимые леса и болота, частенько приходилось переправляться через многочисленные реки и ручьи. Кузьминский тракт, по которому ехали путники, летом был почти непроезжаем для тяжелых возов, потому местные людишки круглый год использовали сани-волокуши. Просто привязывали к лошади две жердины, да так и тащились — тут и по болотам можно, и вброд.
За день до посада не добрались, заночевали у Сарожи. Так называлось селение, где кузнецы-артельщики выплавляли из болотной руды крицы да перековывали в уклад. Название было не русское, вепсское — потомки древней веси до сих пор жили в здешних лесах.
С артельщиками путники и поужинали, да, помолясь, улеглись спать здесь же, у костра на травке, благо ночи стояли сухие, теплые.
На следующий день в путь выступили рано, еще засветло. Ехали быстро, почти не отдыхая, и уже к обеду замаячили впереди луковичные купола Успенского собора, выстроенного новгородским зодчим Федором Сырковым по приказу батюшки-царя Василия Ивановича специально для пребывания чудотворной иконы — Богоматери Одигитрии Тихвинской, хранительницы всех северных русских земель.
К собору и повернули, поехали по широкому многолюдному тракту — к монастырю шли и пешие паломники, и конные, и еще катили запряженные крепкими лошадьми возы со всякой снедью. Справа виднелась колокольня женской Введенской обители, там уже благовестили к обедне.
Переправившись через Тихвинку по деревянному мосту, Бутурлин и его слуги остановились перед вратами Большого Богородично-Успенского монастыря, верховного сюзерена тихвинского посада и всех окрестных земель. Сняв шапки, молча перекрестились, да, привязав лошадей у коновязи, подались вместе с паломниками к собору, где, отстояв службу, приложились к чудотворной иконе, испросив у Одигитрии счастья и успехов во всех делах.
Пасха нынче выдалась поздняя, недавно совсем отпраздновали, и многочисленные гости разъехаться еще не успели, а потому Бутурлин в монастырские гостиницы даже не заглянул, проехал мимо. Не остановился и на Торговой площади, у постоялых дворов, лишь перекрестился на две деревянные, стоявшие почти что друг против друга, церкви: шатровую — Спасо-Преображенскую, и пятиглавую — Святого Никиты епископа. Рядом с церквами, на пересечении Большой Проезжей и Белозерской улиц, высилась деревянная колокольня, к ней с обеих сторон примыкали торговые ряды. Тут же, рядом, на площади располагалась и таможенная изба с городскими весами — важней, там же брали пошлины в пользу монастыря со всякого, привозимого на посад, товара.
Выходило, что именно монастырь-то и собирался обманывать Никита Петрович со своей контрабандной медью, причем Бутурлин, как и все тогдашние люди, считал себя человеком искренне верующим. Что, однако же, его ничуть не смущало — и что с того, что обманывал жадных чернецов? Тихвинцы еще и целые бунты против монастыря устраивали, постоянно жаловались государю на примучивавших их настоятелей, да и вообще, особой богобоязненностью не отличались.
Всего на посаде насчитывалось четырнадцать улиц и больше полтысячи дворов, владельцами коих были зависимые от Большого монастыря торговые, пахотные и промышленные люди. Дома стояли настолько плотно, что у многих не оставалось места для ограды. У богатых купцов — дома большие, покрытые затейливой резьбой, а в окнах — свинцовые переплеты со вставленным в них стеклом! Что ж, стекло в Тихвине — не диво. Как и шведская мебель и картины на стенах.