Проехав по площади мимо торговых рядков и лавок, Никита Петрович и следовавшие за ним слуги, никуда не сворачивая, направились прямо к реке, на длинную Романицкую улицу, где располагался хорошо знакомый Бутурлину постоялый двор, а при нем кабак — кружал. Точнее, все было наоборот — кабак считался главным, а уж постоялый двор — так себе, в дополнение. Паломники подобные заведения не жаловали, так что с ночлегом там не должно было возникнуть никаких проблем.
Так и вышло. Хозяин — крепкорукий бородач лет сорока — встретил гостей с распростертыми объятиями, тем более что он хорошо знал лоцмана, останавливавшегося здесь далеко не впервые.
— Ба! Никита Петрович, батюшко! Тебя ли вижу? Вот уж гость так гость. Проходи, дорогой, не стой… Людишки мои коней-то твоих привяжут.
— И я рад тебе, Афанасий, — обнявшись с хозяином, улыбнулся помещик. — Вижу. Дела неплохо идут? Вон, и возы, и пристройка… Да и забор, вижу, новый поставил.
— От лихих людишек забор, — не забыв пожаловаться на деле, скупо пояснил Афанасий. — Повадились с Романихи на посад, тати поганые! По мелочи чего украдут — то кадку, то чан, то курицу. А все ж — жалко! Мелочь — не мелочь, а все — добро. Не они, шпыни, наживали, не им и красть.
— Так ты, Афанасий, собак заведи.
— Завел уже, — кабатчик кивнул на две дощатые будки у самых ворот. Рядом с будками сидели на цепи здоровенные псы самого недоброго вида. Сидели молча, не рычали, не лаяли… однако угроза от них исходила — будьте-нате.
— Ну у тебя и псинищи, — поежась, похвалил Бутурлин. — И что, все равно крадут?
— Да со всех сторон на двор пробираются… отвлекают собак… Ин ладно, — опомнившись, хозяин махнул рукой. — Проходи, дорогой Никита Петрович. Испей сперва чарочку, а потом велю обед подать. Тебе ведь в покои?
— В покои, — гость озабоченно покивал. — Не в людской же мне… Свободны покои-то?
— Свободны, господине, — красное лицо кабатчика вновь озарилось широкой улыбкой. — Гость один торговый из Вологды вчерась токмо съехал. Так что — живи. О цене сговоримся, дорого не возьму — ты ж меня знаешь.
Покоями хозяин постоялого двора называл летнюю неотапливаемую пристройку, нечто вроде светлицы или сеней с просторным ложем, обеденным столом и лавками, на которых обычно спали слуги. Брал он за нее с кого как… С Бутурлина попросил тридцать копеек в день. Вроде, если со столованием, не очень и дорого, однако примерно столько же зарабатывал в день хороший каменщик или плотник. Для Никиты Петровича, конечно, было дороговато, но куда деваться-то? Не в людской же — с шильниками да шпынями — жить. Помещик он или кто?
Так что расположились в покоях, в общем-то, даже с удобствами, разложив по сундукам вещи из переметных сум. Кафтаны, камзол… шпаги, пистолеты с карабином, порох…
— А пуль-то маловато!
Почесав затылок, Никита Петрович полез в кошель и, выдав пару серебряных монет, отправил Леньку за свинцом, наказав для начала пошататься по кузницам, а, уж коли там ничего не будет, так идти уже и на торг. Бывало, что кузнецы продавали не нужные обрезки, а еще можно было договориться о выплавке пуль подходящего калибра непосредственно в кузнице, за отдельную — не такую уж и большую — плату.
— Серебро береги, — напутствовал парня Бутурлин. — Старайся сторговать на всю деньгу, а то ведь дадут сдачу медяхами — что заведем?
Большая проблема имелась в те времена в государстве российском: серебро — и медь. Серебряные деньги и медные. Правительство царя Алексея Михайловича (точнее, некоторые, особо алчные московские бояре) издало особый указ, приравняв медные деньги к серебряным! То есть, к примеру, жалованье служилым людям — тому же Никите — платили медью, однако те же пять рублей медью это пять копеек серебром! Поди, проживи. А налоги, между прочим, брали серебряхами! Народишко, вестимо, роптал и потихоньку собирал силы для бунта.
— Да, и пульки возьми — для примеру, — вспомнив, Никита Петрович выскочил на крыльцо.
— Взял уже, господине, — обернулся в воротах Ленька. В нарядном зипуне поверх светлой рубахи, в сапогах, при цветном кушаке и шапке, парень явно важничал и сам себе нравился, даже вот, прежде чем пойти, тщательно расчесал мелким гребнем рыжеватые свои патлы. Как бы с девками не загулял! Тогда уж точно ни денег не видать, ни пуль… Может, Игнатку послать? Он помоложе, на девок пока что не падкий. Он-то не падкий… Однако смазлив. А в Тихвине такие девки, что сами на кого хочешь нападут. Одно слово — козы посадские! Не раз уж на них отцу Иосифу жаловались. Вот, в прошлогодье, помнится, заманили на сеновал двух монахов…