Лесное озерцо судьи, ссылаясь на бумаги Поместного приказа, однозначно квалифицировали как принадлежащее боярину Анкудину Хомякину, то есть для Никиты Петровича — чужое. Таким образом, дело явно вели к неправомерному завладению или, скорее, к таковой попытке. Нападение же Бутурлина и его людей на хомякинскую усадьбу рассматривалось как разбой и татьба.
— Да я ж людишек своих спасал, ага!
Ага, куда там! Кричи, не кричи — никто Никиту Петровича слушать не собирался вовсе. По всему, дело уже было разрешено заранее, оставалось лишь внешне его оформить, придав требуемую законность, точнее — видимость таковой.
— Признать виновным…
— Как — виновным? Да я вам… Я жалобу напишу! В Разрядный приказ! Воеводе! Самому государю!
— …признать виновным в совершении преступления более чем в третий раз…
Ишь ты, суки — посчитали! Бутурлин дернулся и поник головой, понимая, что словами тут ничего не сделаешь.
— И приговорить к простой казни…
К простой… Значит, не колесуют…
— В виде повешения…
— Повесить?! Меня? Однодворца? Дворянина российского?! Да вы совсем осатанели, что ль? Голову лучше рубите, ага!
Никита попытался было дать в ухо стоявшему рядом стрельцу да дать деру… Куда там! Руки-ноги — в цепях — заковали! Особо не дернешься и не сбежишь. Вот ведь сволота!
— Имущества лишить…
— Что-о? Еще и имущество?
Вот уж точно — сволота! Ах, Хомякин, ну, гад…
Сразу же после суда лоцмана снова препроводили в узилище — дожидаться казни. Сразу же казнить никак не могли, по причине отсутствия посадского палача Саввы Гордеева, коий вот уже третью неделю находился в Новгороде, будучи отправленным туда по важному делу о шведском заговоре. Многие новгородские купчишки, вишь ты, снова замыслили передаться свеям, как уже случалось когда-то, и не так уж давно — в Смуту. Вот и понадобилась помощь новгородским палачам-катам — сами не управлялись.
Обо всем этом рассказал Никите новый сосед по узилищу иконописец-богомаз Иван Шомушский, человек еще в достаточной мере молодой, но с виду чрезвычайно благообразный и серьезный — с длинными, тщательно расчесанными волосами, редковатыми усиками и бородкой. Сего богомаза поместили сюда по доносу одного из монастырских служек, некоего Алексия Коровы, и донос тот был лжою, что, не на шутку горячась, и доказывал иконописец своему ушлому соседушке.
— Па-анимаешь, Никита Петрович, я ведь тони-то монастырские на Паше-реке не трогал и рыбу из нее, упаси, Боже, не крал! Просто подошел, па-анимаешь… Загляделся — красота-то какая! И вот подумалось мне — а как бы красоту такую на иконе изобразить? Словно бы Иисус не в Палестине, а как бы здесь, у нас… По воде, аки по суху, па-анимаешь?
— Я-то понимаю, — растянувшись на соломе, негромко рассмеялся Бутурлин. — Но вот, боюсь, отче Иосиф новации сей не поймет.
— Чего не поймет? — богомаз похлопал глазами.
— Новации, — хмыкнул Никита Петрович. — Слово такое, немецкое. Означает — не по канонам.
Иван тотчас же закивал, задумчиво теребя бородку:
— Ой — да, ой, не по канонам, па-анимаешь!
— Ну, вот. Сам подумай, что с тобой игумен за такое предложение сделает?
— Епитимью наложит, — кивнув, перекрестился иконописец. — И это еще — самое малое…
Никита Петрович усмехнулся и вытащил запутавшуюся в бороде соломинку:
— Так что тебе лучше об том и не говорить. Лучше в краже признаться.
— Да не тать я, па-анимаешь?! — снова перекрестил лоб богомаз. — Не тать!
— Так, а служка-то монастырский, этот как его… Алексий Корова, — Бутурлин задумчиво пожевал соломинку, брошенную в уголок рта. — Он же тебя видел.
— Так, па-анима-аешь, видел, как я рядом с тоней стоял.
— Ну, вот — раз стоял, на тебя всю пропавшую рыбу и спишут, — встав, Никита утешающе похлопал художника по плечу. — Да не переживай ты так! Плетей дадут — подумаешь! Всего-то делов. Уж точно за рыбу казнить не станут. А вот за придумки твои с Иисусом — могут и упечь! Никон-патриарх к сим нововведениям сам знаешь, как… Хочешь на костер?
— Хочу, чтобы красота не пропала! — упрямо набычился Иван. — Па-анимаешь, чтоб не токмо язм ее видел, чтоб все…
— Ну, это тебе просто картину писать надобно. Называется по-французски — пей-заж.
Повернувшись к маленькому, под самым потолком, оконцу, Бутурлин изобразил рукою движение кисти.
— Пей-заж… — шепотом повторил художник.
— Да ты у многих тихвинских видел, наверное. В домах, на свейский манер, вешают.
— На свейский… — Иван Шомушский ахнул и обхватил голову руками. — А прознает кто? Тут, па-анимаешь, епитимией не отделаешься.