Прослезясь, лоцман вытер глаза:
— Эх, парни, парни… Все верно сладили! Без вас бы… эх… Значит, добрался до вас богомаз!
— Иван-то? Человек добрый, — ребята добродушно переглянулись. — Все на путь истинный нас наставлял. Про красоту говорил, про добро.
— Про красоту — это он может!
Усмехнувшись, Никита Петрович похлопал парней по плечам и кивнул на челнок:
— Лодку украли небось?
— Не-е! — хмыкнув, перекрестился рыжий. — Купили, ага. Коняшек наших пришлось продать…
Бутурлин оглянулся на лошадей:
— То-то я и вижу.
— А этих Ваське-цыгану вернуть надо.
— Что еще за цыган? — насторожился беглец. — Откуда?
— Цыган как цыган, — забираясь в ройку, Ленька повел плечом. — Обнакновенный, с Фишовицы. У них там табор. Мы с ним на торжище на лодку сговаривались… ну на лошадок сговорились. Сильно ему пистоль понравился!
— Так вы ему — пистолет… — ахнул Бутурлин.
— Уж да, господине. Отдали, — покивал Игнатко. — Лошадок-то мы, господине, по три рубля продали, за три и ройку взяли. Да и тут еще договорились — с цыганами, чтоб пожить. Ну, вы плывите… А язм отгоню лошадок.
— А не боишься? — усаживаясь в лодку, Никита Петрович взглянул на молодого холопа со всей подобающей строгостью. — Погоня ведь! Ладно, про ройку вряд ли сообразят, а вот коняшку искать будут.
— Так коняшки-то, господине, какие?
— Ну… вороные, ага.
С самой лукавой улыбкой Игнатко подвел лошадь к воде, сорвал камыш да, намочив в воде, провел по лошадиной шее:
— Были коняшки вороные, станут — гнедые. Цыганы — они не то еще умеют.
— Одно слово — тати, — посмеялся и господин. — Конокрады — конокрады и есть. Ну, коли так, поплыли… А тебе — удачки, Игнат!
— И вам… В таборе встретимся.
— В таборе, — щурясь от солнца, Бутурлин задумчиво посмотрел на излучину. — Ну да, ну да. У цыган человека благородного уж точно никто искать не будет. А сами-то цыгане — надежны ли?
На сей простой вопрос слуга ответил честно:
— А кто ж их, батюшко, знает?
Потом немножко помолчал и продолжил, загребая веслом воду:
— Мы ж с ним так… случайно, можно сказать. Немножко переждем и — домой, в Бутурлино! Уж там отсидимся.
— Вот уж там-то нас и достанут, — омыв разгоряченное от недавней схватки лицо, Никита Петрович покачал головою. — Сразу же стрельцов отправят. С приказом на арест. Меня — в железа, а вас… Вас, верно, Хомякин купит.
— Ой, не надо Хомякина! — заплевался слуга. — Он ведь, господине, Игнатку и украл! Да в плети… Да Игнат сам расскажет.
Никита Петрович иронично покривил губы:
— Послушаю с удовольствием. Ежели, конечно, выпадет время.
Между тем Ленька взмок уже. Что и говорить, выгребать одним веслом супротив течения — трудновато. Да еще по пути встретилась пара рыбацких челнов — пришлось оплывать краем, у берега — так, на всякий случай. Хорошо, сенокос еще не начался — хотя и вот-вот уже, травы-то поднялись рослые. Тогда бы уж лодок-то куда больше встретилось — с косарями, с сеном.
Цыгане стояли табором за высоким холмом, верстах в трех выше по течению, на живописной лесной опушке, на краю луга, полного пряных трав и сладкого медвяного клевера. С реки, правда, кибитки не видны были — берег-то крутоват! Однако востроглазые цыганята лодку уже заметили и кому надо — ясно же! — доложили. Не успели беглецы проплыть и треть версты, как к излучине, к старым мосткам уже спустился осанистый седовласый цыган.
Бутурлин наклонился, взял в руку оставшийся пистолет… и ухмыльнулся — у цыгана за шелковым алым поясом поблескивал серебристой рукоятью точно такой же!
— Здравы будьте, добрые люди, — пряча усмешку, первым поздоровался цыган. — Ну, что, удалец-молодец! Хорошего ты хлопотуна судейским задал! Любо-дорого посмотреть.
— А ты видел, что ли? — настороженно бросил беглец.
Седовласый повел плечом:
— Сам нет. А вот Мишка наш, быстроногий, только что прибежал. Рассказал уже. Так вот вам зачем ройка и лошади нужны были! Ловко. Ничего не скажешь — ловко.
Цыган одобрительно рассмеялся и, помогая причалить, ухватился за нос лодки сильной жилистой рукой. Несмотря на обильную седину, этого человека вряд ли бы повернулся язык назвать стариком. Высокий, смуглый, с красивым лицом, он чем-то напоминал Бутурлину древнего библейского волхва или какого-нибудь филистимлянина, волею судьбы перенесенного из жаркой Палестины в северные тихвинские леса. Да и одет цыган был соответственно: белая полотняная рубаха, заправленная в коричневые, крашенные дубовой корой, широкие штаны — шаровары, поверх рубахи — черный, богато расшитый жемчугом жилет, на ногах — суконные обмотки да крепкие кожаные башмаки — поршни.