— Ежели спрашивать зачнут — ты человек подневольный, деревенский, — напутствовал паренька Никита Петрович. — В Ниен тебя за солью послали. А на пристань зашел — морские суда посмотреть. Ну, не видел их никогда — интересно же!
Игнатко улыбнулся, кивнул да, выскочив со двора, побежал к перевозу. Вернулся отрок к обеду, с вестями. Как и предполагал Бутурлин, шустрый светлоглазый подросток никаких подозрений у городской стражи не вызывал, да на него и внимания-то не обратили, не остановили и ни о чем не расспрашивали — была нужда! Тут таких огольцов, как рыбьей мелочи на мели — немерено.
Что же касается вестей, то они оказались разными, и одна — весьма грустная.
— Спросил я на пристани про герра Иеронимуса Байера, доктора…
— Ну-ну? — встрепенувшись, нетерпеливо перебил лоцман. — И что?
— Повесили его еще по осени…
— Что-о?
— Я ж говорю — казнили, — парнишка развел руками. — У нескольких спрашивал. Все в один голос твердят — нет такого доктора! Был, да весь вышел. Судили да повесили в крепости за чернокнижие, колдовство и доведение больного до смерти.
— Вот как… И кого же он там до смерти довел?
Игнатко тряхнул русою шевелюрой:
— А вот этого, господине, не ведаю. Не спросил.
— Поня-атно… Прасковья! — повернув голову, Бутурлин громко позвал хозяйку. — У вас хлебное вино есть?
— Да есть, господин.
— Ну, неси, однако… Доброго человека помянем, ага.
Иеронимуса Бутурлину было искренне жаль. Доктор был неплохим человеком, к тому же вполне мог помочь, и, честно сказать, Никита на него рассчитывал, однако… уж сложилось как сложилось.
— Царствие ему небесное, — подняв мутную, толстого стекла, стопку, Бутурлин выпил, не чокаясь…
Помянул, но больше уже не пил — думал. Отрок рассказал про корабли, стоявшие на пристани Ниена. Около полутора десятка судов, каждое из которых Игнат, надо отдать ему должное, запомнил и описал со всем тщанием. Особенно запомнилась мальчишке крутобокая трехмачтовая пинаса с высокой кормой. Пинаса или пинасс, кто как называл, как и аркебуз-аркебузу.
Хмыкнув, Никита Петрович отрицательно качнул головой. На пинасу требовалось бы человек сто одних только матросов, не говоря уже о всех прочих. Не было у Бутрулина с Алатырем столько людей! Да и неповоротлива пинаса в дельте Невы. Не-ет, надобно что-то попроще…
Из того, что попроще, по словам сметливого отрока, для задуманного дела вполне подходили три корабля. Две шведские каравеллы и один голландский флейт — прекрасный ходкий корабль с составными мачтами и штурвалом — и то и другое появилось несколько десятков лет назад именно на флейтах.
— Для флейта, пожалуй, здесь тоже тесновато, — почмокал губами лоцман. — Три мачты, соответственно — такелаж — это все лишняя возня, люди. Да и пушек там маловато — всего-то шесть или восемь… Эх, вот бы шхуну! Может, на верфях?! Ну да! Почему бы и нет? А вот и спросить у хозяина, за спрос ведь денег не берут.
— Шхун нет, не строим, — вернувшись, отрезал Татарин. — Есть две шнявы. Почти готовы уже, завтра — спуск. Суда ходкие, верткие. Две мачты, прямые и косые паруса, бушприт… Полдюжины пушек на каждой и еще можно добавить! По военному заказу строим, ага.
— Угу! — выслушав, лоцман радостно кивнул и всплеснул руками. — Вот это уже кое-что. Вернее — то, что надобно! Завтра, говоришь, спускаете на воду?
— Ну, или на днях…
Солнце давно зашло уже, но, как и случается в июне, темнота так и не наступила, ночи нынче стояли «белые». Не так, конечно, светло, как днем, скорей этакий белесый сумрак, делающий очертания предметов какими-то размытыми, зыбкими. Этот низкий, поросший вербою и камышом с рогозом, берег, и верфь, и пристань, и дальний смешанный лес — все они будто бы явились из сладкой дремы, из царства волшебных снов. Закончился еще один летний денек, со всеми его заботами, трудностями и радостями, а другой еще не наступил… хотя нет, вот же он, вот — подбирается, идет на мягких лапах, стелется по лесным тропкам, неслышно скользит по воде, вспыхивает в небе робким золотисто-алым лучиком первой зари.
— Зори целуются, — приподнявшись в лодке, прошептал вдруг Петруша Волк.
Никита Петрович удивленно моргнул — никак не ожидал от разбойника и лиходея подобной сентиментальности. Нет, ну, надо же, как сказал — зори целуются! Целуются зори.