— Да чем лучше-то? Холоп, это ж по-нашему — раб!
— А тем лучше, что хозяин-то о тебе заботится! Вот, кафтан мой видишь? Каков?
— Да уж не дешевый, ага, — пощупав полу кафтана, Флор завистливо скривился. — Я б от такого тоже не отказался, ага… Слушай, Игнат! А сколько ваш господин слугам платит?
— Да нисколько, экий ты непонятливый! Говорят тебе, холопы мы…
— Не, я так не согла-асен…
— А новый кафтан хочешь?
— Кафтан — хочу.
В таверне «Три короны» (по-шведски «Тре крунер») все было, как прежде. Та же синяя, с золотыми коронами, вывеска, те же служки, та же мебель, и даже посетители, кажется, те же самые, что были и в прошлый раз, год назад… ну, чуть меньше, в августе. Когда еще в Ниене жила Анна! Когда были живы надежды… Впрочем, они и сейчас еще живы… Ах, Анна, незабвенная Аннушка. Покусав губу, Никита Петрович отпил из принесенной служителем кружки тягучего темного пива и нахмурился. Сердце его болело. Анна! Как она там, в далекой Риге? Думает ли сейчас о своем русском возлюбленном или давно уже забыла? Может, и не было никакой такой любви, показалось все… Анна, как же! Показалось… Что ж тогда так сердце щемит?
— А! Ты здесь уже, друг! — кивнув шумной компании, гулявшей за соседним столом, господин Фельтског уселся напротив Бутурлина. — Говоришь, за медь…
— Да, пошла неплохо…
Положив на стол кошель, Никита Петрович отсчитал дюжину золотых монет — гульденов — все тех же, трофейных, как и шляпа.
— Гут, — ушлый контрабандист сгреб деньги одним махом и, гулко расхохотавшись, подозвал служку. — А ну, тащи сюда пива! И ром! И эту… копченую свиную голову — гулять так гулять! А? Ты как, Никита?
— Мне б тут особо-то не мелькать, — бросив по сторонам быстрый пронзительный взгляд, лоцман покачал головой. — Я ж висельник, забыл? Если кто вдруг узнает…
— Да забыли уж все давно! Почти год прошел… Хотя, верно, ты прав, — подумав, кивнул Фельтског. — В нашем положении все же следует проявлять осторожность. В Тихвине стоят войска князя Потемкина… Похоже, дело идет к войне, а? Что скажешь, напарник?
— Ничего не скажу, не знаю, — буркнул молодой человек, уткнувшись в кружку. — Что же касаемо меди…
— Пока извини, нет, — как-то вдруг разом погрустнев, швед виновато развел руками. — Понимаешь, дружище, у нас сейчас тут проверка. Шерстят всех, без оглядки на чины да звания. Высокое начальство приехало — генерал-губернатор Ингерманландии Густав Горн и с ним еще некий Карл Мернер из Дерпта.
— Этот-то что тут забыл?
— Вот и я говорю — что? Да, крепость собираются перестраивать, проекты ищут. Может, из-за этого?
Покачав головой, капитан вдруг улыбнулся и, подозвав служку, заказал еще рому:
— Выпьем, друг! Жаль, если будет война… Впрочем, войны постоянно случаются — таков уж этот чертов мир.
Снаружи донесся шум — похоже, кто-то скандалил со служителем. Мест-то в таверне уже практически не оставалось, а дело близилось к вечеру. Когда, как не вечерком, посидеть да расслабиться? Ну да, скандалили. Сам хозяин — седой, в приталенном старомодном кафтане с большим гофрированным воротником — поспешно выскочил наружу, как видно, что-то улаживая.
— Коли так много желающих, так мог бы накрыть для них столы в номерах, — хмыкнув, Фельтског кивнул наверх, на галерею, образовывавшую второй этаж заведения. На галерею вела узкая деревянная лестница с фигурными балясинами, в расположенных там меблированных комнатах обычно заключались крупные сделки, но чаще — проходили амурные свидания со жрицами продажной плотской любви, парочка коих сидела сейчас за соседним столиком, плотоядно поглядывая на приятелей.
Швед, кстати, на них не раз уже косился… Бросил взгляд и Бутурлин… да тут же и обернулся — что-то эти девицы ему не понравились. Старые какие-то — лет под тридцать обеим. Потасканные, а одна к тому же еще и толстушка. Вторая — жгучая брюнетка, тощая как ведьма — так и вообще сильно смахивала на цыганку. Нет. Нехорошие девки. Не то, что, скажем, Аннушка или — коль уж речь зашла о плотской любви — Серафима.
Явственно припомнив пленительные изгибы тела юной ключницы, ее пушистые трепетные ресницы, упругую грудь и ярко-голубые глаза, Никита Петрович невольно сконфузился и даже покраснел. Стыдно стало перед самим собой — вот уж Аннушку Шнайдер он в таком виде не вспоминал!
— А что, может, возьмем девок? — между тем предложил капитан. — Вон какие сочные! И так на нас с тобой смотрят — ух…
С улицы вошли четверо. Двое мужчин и две девушки, вполне приличные с виду. Мужчины — в камзолах, кружевных воротниках и шляпах, при шпагах, с гонором — как видно, дворяне, не какие-нибудь там купчишки. Один — молодой парень с унылым лицом, второй уже в возрасте, лет сорока, но, видно — щеголь, с неприметным лицом и каким-то удивительно безмятежным взором. Собутыльники не обратили на них никакого внимания, оба — и Бутурлин и Йохан — во все глаза смотрели на девушек, действительно, молодых и красивых. Одна — светловолосая, в сером дорожном платье с глубоким вырезом на пышной груди, вторая — брюнетка с обворожительными зелеными глазами. Платье ее, цвета морской волны, выгодно подчеркивало точеную фигурку. Осиная талия, упругая грудь, а соски так четко обрисовывались под тонкой дорогой тканью, что Никита Петрович невольно сглотнул слюну. Вот это девица! Повезло же кому-то, черт побери.