Хм… инженер… Слово это Игнат знал и несколько смутился — инженер ведь, все-таки не художник. Хотя какая нынче разница? Картина-то вот она — висит.
— Напарники камин осмотрят, — вытащив карандаш и бумагу, пояснил отрок слуге. — А я тут пока углы замерю.
— Замеряй, — старый, с вислыми седыми усами, слуга равнодушно пожал плечами. — Я в саду буду. Как закончите — позовешь.
— Ишь ты, — поднимаясь наверх, покачал головой Ленька. — И не боится, что мы что-нибудь тут украдем.
Флор с удивлением обернулся:
— Трубочисты не крадут! И плотники не крадут, и прочие мастеровые. Крадут только бродяги, да.
Игнат управился быстро — тщательно перерисовав крепость, поднялся на второй этаж да, не скрывая радости, махнул рукой:
— Пошли!
Дело было сделано, да еще как! Делавший гравюру художник (вернее сказать — инженер) изобразил и пушки, да еще с указанием секторов обстрела!
— Добрая вещь! — встретив ребят у парома, оценил гравюру Бутурлин. Сам он тоже не тратил времени даром — сидел в «Тре крунер» да слушал разговоры захмелевших караульщиков, заглядывавших в таверну сразу после смены. Затем дождался приятеля — Йохана Фельтскога, — у которого уточнил количество солдат.
— Видишь ли, есть у меня знакомый суконщик. Он бы мог поставить сукно на всех.
— Хорошо бы, — с пониманием усмехнулся швед. — И мы б с тобой с этого поимели… Однако, увы! Вся экипировка за свои средства. Жалованье же получаем, ага.
— Жаль. И все же, сколько б мы заработать могли?
— Много! — Фельтског горделиво ухмыльнулся и подкрутил усы. — Пятьсот человек гарнизон!
— Да ну!
— Вот те и ну. Полтысячи! Из них только артиллеристов — целая рота! Да две роты мушкетеров. Сила!
— Сила, — лоцман согласно кивнул. — Ты говоришь — пятьсот человек… Так еще рота где? Ах да, тюремщики.
— Не тюремщики, а рота охраны.
— Да-да, охраны, ага…
Простившись с товарищем, Никита Петрович покинул таверну и неспешной походкою зашагал по булыжной мостовой к пристани. Денек нынче выдался не жаркий, но и не дождливый, славный. По всему небу висели светлые палевые облака, сквозь которые просвечивало неяркое золотистое солнце.
Выйдя на Ратушную площадь, молодой человек прошелся вдоль торговых рядков, выбирая, чтобы такого взять на обед, плавно переходящий в ужин. Можно было б, конечно, приказать слугам, но вот как-то забыл, а те — догадаются ли? Уж лучше самому купить то, на что падет взгляд, к чему лежит сердце. Может быть, вот этого карася или язя? Здоровущие — неудобно нести, да потом ведь и весь пропахнешь рыбой. Которую, впрочем, вполне можно найти и в Спасском, и гораздо дешевле.
— Курица почем?
— Три копейки, — торговец оказался русским, да и вообще, здесь, в пограничье, русские серебряные копейки были в большом ходу.
— А яйца?
— Тоже три копейки — полста штук.
Ну, не хватало еще яйца таскать… да и есть они у Алатыря.
— Осетра купи, господин! За ту же цену отдам. Добрый осетр, свежий, смотри…
Осетр… Да ну его к черту! Вообще, Бутурлин уже и раздумал что-либо покупать — вот еще, таскаться! Просто до парома оставалось еще примерно часа два. Два длинных дневных летних часа… надо было просто убить время.
Или нанять лодочника? Можно… Но лучше все же выпить у рядков пива — во-он, под навесом, на террасе…
— Доброе пиво, господин! Сколько кружек изволите?
— А кружка почем?
— Копейка! Ну, или можете шведской медью.
— Копейка так копейка… Давай — две.
Отпил… Вкусно! Улыбнулся… В мятущейся душе Никиты Петровича вставала, поднималась и ширилась некая гулкая и звонкая радость! Радость от того, что порученное ему дело уже, можно сказать, исполнено. План крепости — есть, вот он, в «кармане», небольшом, привязанном к поясу, мешочке.
Погладив мешочек, молодой человек довольно прищурился и поднял кружку. Имел нынче полное право! Еще б сейчас кое-кого навестить… Она, кстати, звала — но завтра. Завтра… С утра отправить парней в Тихвин, к Потемкину, а уж потом… Прежде чем вновь возглавить каперов, можно и расслабиться. Ах, Марго, Марго… Красивая молодая дева — и такая распутная. Что и говорить — маркитантка. Впрочем, последнее дело осуждать других. Марго… Маргарита… Красивое имя, да. Да и сама она — красивая. Но, главное — дело сделано.
Не выдержав, Бутурлин вытащил из «кармана» рисунок, сделанный нюрнбергским графитовым карандашом. Линии не очень-то ровные, кое-где и незаметны совсем — хитрые немцы хороший графит клали в концы деревянного футлярчика, а в середину что уж осталось. Вот и рисовали карандаши рвано… не то что французская пастель. Ну, уж какой сыскали.